Часть первая, часть вторая, часть третья, часть четвертая, часть пятая, часть шестая
А не стать ли священником. Первая серия
К семнадцати годам я был человеком, знающим, что такое христианская вера — наизусть две молитвы, крестик на шее и поход в церковь на Пасху или с девушкой, в целях просвещения и потрясения. То, что я не крещен, это не волновало, главное — Бог в душе и вера. Поднявшись, таким образом, до заоблачных вершин духовного роста, я решил стать священником. Я знал, что священники и семинаристы особенные люди. Они не курят, не пьют, не ругаются, не бросают девчонок направо и налево, одним словом, это уже и не люди вовсе, а существа высшие, не такие, как все.
Начало было положено майским ранним утром — походом в семинарию. Проснулся я ранёхонько. На часах пять утра. Солнце сверкало зайчиками в окнах соседних домов, окрашивая стены в ярко-оранжевый, желтый и салатовый. Я подумал, что день особенный и дело наметил я особенное, всё совпало! На Лиговке пусто и ярко. Воскресение. Ползли редкие автобусы по маршруту и сонные, случайные легковушки. Россыпь пешеходов с корзинами, картинами, картонками от Московского вокзала, дворник с тележкой у светофора — вот и всё подвижное на этот час.
Непонятное смешение чувств то подталкивало вперед, то тяжелило, наваливалось и тормозило движение вперед и вверх. Незаметно я оказался у Обводника. На набережной ни души. Только я и волнение, которое давило грудь, сжимало лёгкие и зажигало уши. По мере приближения к семинарии мысли ускорялись, будто их запустили на другой скорости, как пластинку в тридцать три оборота на семьдесят восемь. «Как я в семинарии буду учиться? Можно ли там играть на гитаре и что я скажу их главному начальнику? А может надо мной просто посмеются — приперся такой к нам особенный! Иди отсюда!» К зданию семинарии я приблизился в оцепенении и напряжении, продолжения которого дальше быть не могло. Дальше только взрыв или обморок. На часах девять с небольшим. Палевое здание. Решетка. Пустой двор. Тишина и солнце. Не просто тишина, а пустынная тишина. Никого. Я уставился на дверь, хорошо заметную из-за ограды. И вдруг дверь распахнулась! Семинаристы школьной толпой вывалились на улицу и рассыпались по двору, как грачи на сжатом поле. Я замер. Ноги прилипли к асфальту и не шли. Слух и зрение стали нечеловеческой чуткости и улавливали обрывки фраз, отдельные слова и смех. Слух метался в поисках божественных бесед. Но нет. Слышались слова, совершенно не подходящие для ангелов: футбол, застукали с магом, кухня, щелбана дал и прочая муть, которой хватало в моей заурядной, не ангельской жизни. А тут еще, как специально, я заметил троих приятелей, что-то бурно обсуждавших. Они размахивали руками, качались, притопывали и дрыгали ногами! Кошмар! «Дрыгали ногами» — это холодный душ. Нет — водопад ледяной окатил меня. Это пыльный мешок дал мне по голове, это пшик вместо фейерверка. Разве могут особенные люди дрыгать ногами и разговаривать о футболе?!
Я ушел. Развернулся и ушел не оглядываясь. Я перешел на ту сторону дороги, ближе к воде, если это можно было назвать водой. То, что я увидел, добило меня окончательно: двое семинаристов на самодельном плоту посреди грязной лужи Обводника. Они шутили, смеялись, орудуя длинным шестом — пытались отчалить дальше от замусоренного берега. Им весело, а я просто убит.
Разочарование и тоска накрыли меня с макушкой. Так я и не стал семинаристом, дьяконом и, следовательно, священником, но яркий образ ребят в черных подрясниках среди грязной лужи часто возвращал меня в то далекое наивное время.
А не стать ли священником. Вторая серия
Через шестнадцать лет я повторил попытку стать не просто прихожанином, но, может быть, дьяконом или даже… После «или даже» я не позволял себе фантазировать, потому что дальше – священник, а это страшно и ответственно, и вообще ты уже не принадлежишь себе. Нельзя на улице попить пивка, тут же всякий скажет: «О, глянь. Поп пиво хлещет, до чего Церковь докатилась». Покурить тоже нельзя. Не потому, что это прям кошмар, а потому, что опять каждый скажет: «Поп курит, а нам чё, нельзя, что ль?» А поскольку я уже пел в церковном хоре, читал, алтарничал и колоколил, то по собственному убеждению расстался с пивом и сигаретами, и вышло это всё запросто. Вот только не мог завязать с романсами, оперой, цыганскими «ай на-нэ» и рок-н-роллами. Это беспокоило, потому что никак не укладывалось на одной полке. «Видехом Свет Истинный» и «Страстью и негою взор её блещет», или, еще хлеще, «You ain’t nothin’ but a hound dog». Вот с этого все и началось. Началось и продолжилось. Продолжилось и закончилось. Как я ни отгораживался от слов «не можете служить двум господам», как ни уговаривал себя, ничего путного из этого не вышло. Видя мою непреодолимую тягу к музыке, настоятель храма, где я пел и читал, разрешил выступать на светских мероприятиях, тем более романсы — это не самое худшее, что может происходить на сцене. Он сказал: «Иди пой. Кто ходит в храм, тот не ходок по ресторанам, и наоборот». Я обрадовался. И петь можно, и денежку заработать, и Бог не обидится. «Вот и славно», — думал я, но что за странное устройство у человека. Только согласился со всем, только убедил себя, что всё хорошо, как тут же влезла неудобная, мешающая мысль. Влезла и сидит, и свербит, и мешает. Сказанные настоятелем слова были за меня, и тут переворот — и эти же слова, кажется, уже против. «Кто ходит в храм, тот не ходит в ресторан». Получается, что я тот, кто ходит в ресторан, следовательно… Я отмахнулся от этой мысли. И решил: лучше подумаю потом. «Потом» не наступало, и мысль эту я так и не додумал, продолжая развлекать ресторанную публику.
В храме платили мало. Платили совсем ничего. А в ресторане я за вечер получал столько, сколько люди на работе за месяц. Выступлений все прибавлялось и прибавлялось. Звали на свадьбы, корпоративы, небольшие концерты. Вскоре пришлось отпрашиваться со служб. А дальше все поменялось местами. Ресторан занял всю квартиру, кухню и даже покушался на спальную, а церковь ютилась в кладовке. Всё так незаметно и подло перевернулось. Вместо молитвы — тосты, вместо колоколов — звон бокалов, вместо песнопений — попса. Одним словом, вместо тишины — шум. Я по-прежнему носил бородку и длинные волосы, и продвинутые гости, путая где-то когда-то виденные образы, часто спрашивали, а не батюшка ли я.
— Батюшки в ресторанах не скачут, — отвечал я, улыбаясь.
Это смущало меня. А может, Бог устами гостей спрашивает меня: «Адам, ты где»? А Адам шпарит в ресторане знойные романсы и рок-н-ролы, а на голос Бога краснеет и прячется в темноте.
В церкви становилось петь все труднее. То я торчал из хора, красуясь голосом, то вдруг выпирали страсти и неги. Ресторан смело занял не свое место, и Мамона незаметно наваливался со всех сторон своей липкой тушей, подавляя робкое сопротивление. А как с ним бороться?! Столько справедливых оправданий! За квартиру — плати, за еду — плати, детей на кружки, секции — плати, машина — плати. И вообще — плати, потому что необходимость во многих вещах заваливает, как лавина. И вроде всю жизнь без айфона обходился, а тут просто жить без него невозможно стало. И так во всём.
Вот тебе и вторая попытка. Прыгнул, сбил планку, вдобавок мимо мата, да на собачью кучу. Думаю, не попытаться ли в третий раз. Если разбега хватит, если Бог позволит. Борода теперь белая. Выгляжу серьезно. Мысли правильные. Дети взрослые. Жена не беспокоится, где я. Я дома. Сжимаю правой рукой крестик и говорю: «Господи, помоги». Держусь так крепко за крест, словно хочу, ухватившись за него, выбраться наверх. Господи, помоги, как ты помог моему дяде на войне, которого вытащили из кровавой каши человеческих тел, земли и железа. Вытащили и спасли, потому что сверкнул на груди крестик, надетый его мамой на проводы. Не оставь меня, как и моего отца. Он умирал и, держась за крест, сказал своему другу: «А сын у меня священник в монастыре». Будь со мной, как был с моей мамой при последних словах: «Не плачь, сынок, спой „Царице моя преблагая…“».
Георгий Росов
Иллюстрация автора
Сайт «Ветрово»
14 июля 2026
