Часть первая, часть вторая, часть третья, часть четвертая, часть пятая
Любовь или луч мрака
Лет с четырнадцати за мной закрепилась слава Дон Жуана, крестоносца, художника и музыканта. Одним словом, полный набор для покорения девичьих сердец. В синей папке, рядом с дневником, у меня хранился ворох записок от девчонок. Это были обрывки в клеточку и полоску, сложенные вчетверо и скрученные в трубочку. На одних синели короткие записи, на других целая переписка, скрытая от неусыпного ока училки.
«Ты кого любишь?» — короткий вопрос без подписи и продолжение: «В? Н? М? Или…» Многозначительное «или», скорее всего, касалось автора послания. «Тебя видели вчера с В. С. Сволочь! Обманщик!» Я, наверное, тоже что-то отвечал, но подробные рукописи не сохранились. Достаточно было и этих признаний и упреков. Меня, конечно, распирало от гордости: ах, какой я крутой! А тут еще написал сочинение о любви. Там я с юношеским пылом защищал пушкинского Дон Гуана, восторгаясь его искренностью, смелостью и победами. Мне поставили «5\2». Пять за содержание, два за обильно натыканные запятые. Сочинение учительница прочитала в классе вслух, после чего в меня влюбились даже те девчонки, для которых хороший парень — это прежде всего пятерки, галстук при отглаженном костюме, чистые ботинки и прическа «два пальца от воротника». Смех да и только!
Мне стукнуло пятнадцать. Ого! В школу я не пошел. Кто нормальный ходит в школу в свой день рождения?! Соня тоже не пошла. Мы пили чай. Я играл на гитаре и пел блатные песни — единственное, чему меня научил стриженный налысо сосед, недавно вернувшийся из долгой командировки. Потом целовались и решили, что на всю жизнь. Соня затеяла пришить мне пуговицу, болтающуюся на рубашке: наверное, во всех женщинах заложено чувство жены, вот и она, по зову сердца, решила побыть хозяйкой. Во всяком случае, такое в кино часто бывает — он носит её на руках, а она пришивает ему пуговицы. Но не успела она приступить к делу, как заметила медальон, красовавшийся у меня на шее. Тот самый, подаренный мне бабушкой.
— Это Христос? — спросила она.
— Угу, — ответил я, разглядывая едва заметную родинку на её маленьком ушке.
— За-по-ведь новую даю вам, — читала Соня по слогам слова, выгравированные в книге Христа, — дальше не разберу, что там?
И я с видом знатока продолжил наизусть: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга».
— Обалдеть, — улыбнулась она, — а я больше думала, что Бог только запрещает, грозится и наказывает. Не помню, кто рассказывал, мол, какие-то люди всю жизнь ходили по пустыне, а выйти никак не могли. Заблудились. А потом они что-то не так сделали и были превращены в истуканов. Они и сейчас стоят на острове Пасхи!
Мы в юности легко бросались словом «люблю». Незаметно это слово уравнялось со «с кем ты гуляешь» или «к кому тебя тянет, от кого тащишься». Честно говоря, меня смущала эта путаница, особенно когда сюда пристроилась любовь к солянке мясной сборной, джинсам «супер райфл», гонкам, хоккею и летним каникулам. Что за ерунда?! Как можно одним словом обозначать и любовь к девушке, и любовь к джинсам. Думаю, слово это так и не поняли люди, или им всё равно. Я искал ответ в литературе, но там тоже все казалось подозрительным, уходящим от ответа или вовсе путающим. В школе нам говорили, мол, Екатерина из «Грозы», та самая — «луч света в темном царстве» — по-настоящему любила. А я думал: «Интересно она любила. Разве так поступают, когда любят? Будучи женой, она ушла к другому дядьке, а потом и вовсе утопилась. Навсегда. Мрак какой-то, а не луч», — итожил я. Или вот Анна Каренина, вроде как героиня. И её пример должен был… А что должен был? Она ж вытворяла то же, что и луч света в темном царстве. Потом под поезд сиганула с тоски. Мне всегда представлялась эта сцена жуткой. Белое платье, шляпка, руки, ноги, кровь. Луч мрака прям какой-то. Даже Дубровский, мне казалось, неправ. В общем, с любовью не пойми что. И разве такой любви учил Бог, когда говорил «Да любите друг друга»? И почему Он сказал «заповедь новую даю вам»? Именно новую. Разве раньше не любили, или Он имел в виду особенную любовь — ненастоящую, или настоящую, но не такую, как в книгах?
«Об этом надо, как всегда, подумать», — подумал я, и думаю об этом всю жизнь.
Я проводил Соню домой. Расставаясь, она посмотрела так, словно хотела увидеть в моих глазах что-то новое. А потом сказала:
— А ты на Него похож.
— На кого? — спросил я, и в затылок ткнула колючка ревности.
— На Христа.
Я хмыкнул, изобразив равнодушие. Приятно походить на Того, Кто тебя завораживает. «Почему, — думал я, — Христос так притягивает? Может, потому, что Он не такой, как все? Или потому, что у Него длинные волосы? Нет. Тут что-то еще» — понял я и с бо́льшим упорством возобновил поиски Евангелия.
Костян и моя первая Книга
Первая Книга, доставшаяся мне от знакомого мажора по имени Костян, была на болгарском языке, в мягком переплете, текст на полупрозрачных папиросных листках. Я тогда подумал — крылья бабочки! Именно на крыльях написана эта книга. Но какая была досада, когда мои попытки прочесть и тем более понять рассыпались в прах. Слова вроде похожи, узнаваемы, но ничего не понятно. Так, одни огрызки. А все мои познания болгарского языка состояли из нескольких слов, выуженных из детского журнала с картинками. «Буболечка», «пеперудка» и «магаре» — белка, бабочка, осел. Именно ослом я себя и чувствовал, когда пытался хоть что-нибудь понять из прочитанного. Этих знаний явно не хватало для чтения. Промучившись неделю-другую, я оставил все попытки. Легче было читать канонник, к которому я подобрал ключи без учителей и школы. И лишь через год всё тот же мажор Костян привез мне из-за бугра Евангелие на русском языке. Книжка величиной с ладошку и всё на такой же прозрачной бумаге. Это было счастье! Наконец-то!
Он был странный мажор. Не такой, как другие знакомые. Он не занимался перепродажами, не трясся над фирменными шмотками, хоть и ездил часто с отцом по забугорью. После каждой поездки Костян привозил всем нашим подарки. Жвачки, заграничные сигареты, подушки-квакушки, грязное мыло-сюрприз, кепки с названиями хоккейных команд. Подарков ждали, что тут скрывать, иногда больше, чем самого Костяна. Костян умел увлечь рассказами о загранице, ведь он видел то, что не видели мы. Он вдыхал аромат и тайну заграницы. Кроме того, он был старшим среди нашей тусовки, он умел клёво рассказывать. Но однажды, враз, своим рассказом Костян разрушил воздвигнутого нашим воображением идола. В этот вечер он был молчалив, будто ему влом говорить. Раздавал подарки и о чем-то думал.
— Ну как там? — с придыханием спросил кто-то из наших.
— Как там? — многозначительно переспросил Костян и бросил глухо: —Никак.
— Как это?
— Никак. Спать. Хавать. Сортир. Спать. Хавать. Сортир.
— И всё?
— Еще хоккей, и всё.
Странно это слышать. Ведь обертка от жвачки или целлофановый пакет с иностранными буквами для многих настоящее богатство, а курильщики в пачку из-под «Мальборо» часто перекладывали какой-нибудь горлодер типа «Ким». Трудно согласиться с этим «никак». Мы знали, что там всё лучшее: музыка, машины, хавка, прикид и даже люди свободные, счастливые и всегда улыбаются. Там можно не работать и кайфовать всю жизнь.
— И еще там герлицы не такие, как наши, — добавил Костян, — для них ты крутой, если есть бабло. Тут тебе и любовь, и почет с уважением. А если нет…
Он порылся в сумке и протянул мне книжку.
— Это тебе. На русском.
— Ништяк! Где нааскал? Почём?
— Нисколько. Это тебе на бёздник. Их там в гостиницах по номерам раскладывают. На шару.
— Клёво! — обрадовался я и, листнув страницы, вдохнул волшебный книжный аромат, — не то что у нас. Такое не купишь даже там, где это должно быть.
— Может, и так, — продолжил Костян, — да только эта книга никому там не нужна.
— Ведь же бесплатно.
— Про бесплатно… Что бы ты сказал чуваку, если б ты у него стрельнул покурить, а он у тебя денег взял за сигаретку?
— Это типа он такой урод, что бабки запросил?
— Вот видишь, ты даже не врубаешься, о чём это и как.
— Не врубаюсь.
— То-то и оно, всё за бабки, и бабки это всё, — ответил Костян и, бросив «хай, пиплы», ушел. Вскоре его отца перевели на работу в Чехословакию, и больше мы Костяна не видели.
Как я не любил Льва Николаевича
Я читал Евангелие и задыхался от жажды понять, о чем речь. Более-менее понятны притчи. Они запоминались, как родные. Сначала видишь героев истории, потом понимаешь смысл. Чем больше я читал Евангелие, тем яснее понимал — нет ничего общего между этой книгой и подделкой от Таксиля-Паксиля. Не было ничего общего с тем, что писал Касидовский, Толстой или Ренан. Тем более было обидно, что в какой-то момент я пил из этих помоев и думал — вот родник. Гадость! Какая гадость!
Кстати, с Толстым у меня была вечная неразбериха. В школе постоянно твердили: Толстой — великий писатель. А мне он не нравился, хоть тресни. Тогда получалось: если он великий, а мне не нравится, значит, я в общем и целом валенок беспросветный, пентюх и вообще отсталая личность. Волей-неволей приходилось корчить из себя любителя Толстого. Хотя одно описание дуба в «Войне и мире» могло сделать из человека литературоненавистника. А когда заставляли учить отрывки наизусть, ненависть ко Льву Николаевичу росла с каждой вдалбливаемой строчкой. А тут еще история с Евангелием от Льва Николаевича. Случилась эта история еще до того, как Костян подарил мне настоящую Книгу, и я тщетно искал хоть что-нибудь о Христе.
Рассказывать тут особо нечего, кроме того, что по мере чтения толстовских откровений всё больше терзала мысль — не о Боге он пишет, а о человеке, весьма слабом, похожим на революционера-флегматика. Такого человека можно жалеть, сочувствовать ему, даже соглашаться с его мыслями, вот и все. У Льва Николаевича это учитель-добряк, безобидный герой. Но таких людей полно в жизни, при чем тут Бог? Не то это, не то. Опять обман. Да и как Льву Николаевичу знать, что там было много лет назад. Этак и я могу насочинять чего угодно. Ну например, что Христос инопланетянин, прилетел с другой, более развитой планеты. Он умел творить чудеса, потому что там у них цивилизация покруче будет. Еще можно приправить стряпню рассказом об отсталости предков, прилепить телевизор и телефон, лазерный луч и самолет. Всё, теория готова. И хотя эту белиберду я сочинил сам, такому поверят скорее. А если еще напечатать в журналах с умными названиями, закачаешься! И если меня будут при этом звать Лев — дело в шляпе.
Одно только не стыкуется со всеми версиями — получается, Христос хороший, умный, честный, но врун. Это как же так? Так не бывает. Если краска белая, то она никак не черная. Или если папа будет говорить, что куренье вред и яд, а сам затягиваться сигареткой, чему он научит. Ерунда. Но все это я понял, когда мог сравнить Евангелие и прочую писанину, и сейчас томился над вопросом, как можно пойти на смерть за просто так. Если ученики не знали, что Христос это Христос, то и отказались бы от Него, невелико преступление. А они не отказались. Они умерли за учителя. Значит, они знали что-то очень важное?
Я тоже хотел докопаться до этого важного, до этой тайны. Но первое на, что я наткнулся — это Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова… Тут вот и затупил и обалдел. «Ничего себе, — думал я, — раньше мужчины тоже рожали?!» Я терялся в предположениях, да так и не разрешил эту задачу, а спросить не у кого. Эту сложность пришлось оставить на потом и двигаться дальше — читать. Читал, читал, думал, думал и решил просто подражать Христу в чем только можно. Тоже буду особенным. А как стать особенным? Ясное дело — сделаться священником. Эта мысль волновала новизной и неизвестностью. На том и остановился. Решил усердно учить молитвы. Если раньше мне было достаточно мысленно нарисовать крест, а в уединении и перекреститься со словами «Господи, помоги всем людям», то теперь этого явно не хватало. Кое-что я переписал из канонника, но за молитвами заглянул в старые дневниковые записи. На желтых страницах детским почерком аккуратно были записаны молитвы со слов бабы Наташи и конюха Бармалея. Разгладив страницу, я прочитал первые слова: «Отец наш, который на небе так и на зямли. Дай нам каждый день есть и пить…» Позже я сверился с канонником. В деревенских молитвах всё понятно, но не всё совпадает с печатным. А в каноннике, наоборот, — мало что понятно, но убедительно и торжественно.
«Наверное, деревенские молитвы — это свободный перевод», — подумал я и принялся учить по каноннику. Отче наш, иже еси на небесех, хлеб наш насущный даждь нам… Многое совпадало, но кое-что из рукописного было душевнее, и я не мог решить: оставить молитву, как по-печатному, или прибавлять те слова, что в рукописке. Ну, нет же ничего плохого в том, что читается не просто остави нам до́лги наша, а заботливо просится: «остави нам и детям и внукам долги наша». Тут, конечно, можно было бы прибавить «и всем родственникам, друзьям и хорошим людям», но в каноннике было строго и конкретно — нам. Надо сказать, что я скоро примирился с этой неясностью, поняв: «нам» — значит «всем». И если каждый будет читать «нам», то и будет всем. На том сомнения и рассеялись.
Георгий Росов
Иллюстрация автора
Сайт «Ветрово»
9 июля 2026
