Часть первая, часть вторая, часть третья, часть четвертая
Кораблик и якорь
Школа всегда так долго не заканчивается! Если бы не хоккей или пацанские игры во дворе, если бы не сугробы, снежки, ледяные горки с санками и прочие зимние радости, то жизнь была бы невыносимой. То чувство обреченности, с которым я каждый день ходил в школу, сделало бы жизнь бессмысленной, если бы не ожидание весны. А весна, всем известно, это начало всего самого хорошего. Лето приходит само собой, а вот весна дело другое. Её всегда ждешь. Ты понимаешь, что с наступлением первых дней весны, пусть даже мокрых, снежно-грязных, дальше будет всё лучше и лучше. И никакие числители со знаменателями, а также суффиксы с приставками не отравят твою жизнь. Нынешняя весна принесла не только любовь на всю жизнь с Ниной из «Б» класса, но и открытие неизвестного и таинственного праздника — Пасха. Он, как и весна, отличался от всех существующих. Новый год, конечно, здорово, но он понятен, конкретен и суть его ясна. В общем-то, нарисован он был следующим образом: елка, игрушки, Дед Мороз, подарки, можно не спать, салат оливье, а ну-ка марш в кровать, а утром в восемь ноль-ноль — тишина на всей земле. День рождения не менее приятен, чем Новый год, — подарки и всякое такое, ясное дело, но понятен. Разве что волнительно, придет ли Нина и что подарит, и какой в этом таинственный смысл. Про Первое мая что говорить? Все идут, даже если не хотят идти, и орут, даже если не хотят орать. На Девятое мая громкая музыка и фильмы про войну — в общем-то неплохо. Но Пасха! Пасха, о которой я узнал случайно и не помню от кого — это особое дело.
Нет, не то чтобы я не слышал про Пасху. Конечно, слышал, но это была пасха с маленькой буквы, незаметная, немощная, связанная с поеданием крашеных яиц и игрой «на бойца». Ну съел красивых вареных яиц, потюкал носом в нос, кто у кого яйцо разобьет, вот и весь праздник. И в остатке разноцветные скорлупки в лужах, как потонувшие корабли на дне морском. А сейчас все иначе. Люди ночью в церковь идут. Народу тьма-тьмущая, а вдали свет. Слышно, как поют. Что поют, непонятно, да и песни не похожи на те, что лезут в уши из радио. Потом люди обнимаются и целуются. Даже незнакомые! Обалдеть! И все радостные по-настоящему, а не как на Первое мая. А еще этот крестный ход. Надо сказать, что мне всегда нравились рыцари и средневековье вообще, поэтому словосочетание «крестный ход» всегда виделось как Крестный Поход. Словно люди шли в Крестный Поход сражаться с силами зла, с драконами и басурманами, с чужаками, в общем. Под колокольный звон – Поход! Суперски круто! И красиво. И одежды священников, и песни, и звон, и необычные флаги с портретами Христа, плывущие в реке из огоньков — все напоминало мир, который я когда-то знал, всегда знал, да забыл.
Этой весной я твердо решил отправиться ночью в храм и прошагать Поход вместе со всем отрядом воинов. А вдруг мне дадут нести крест или флаг. В мечтах я забирался высоко и далеко, но на самом деле трусил, и если бы мне неожиданно дали нести крест, я, скорее всего, упал бы в обморок. Что я еще знал о Пасхе? Из нашего двора, кажись, никто не ходил в церковь. Яйца красили все, а в церковь… Странное дело, праздновали, а что праздновали и зачем, позабыли. Это что-то навроде той истории про цыган. Вышли они из Индии с какой-то большой идеей, а пока шли, сбились с пути и забыли, зачем шли и куда. Так и ходят.
Представляя несчастных цыган, как они такими стали, я вспомнил, как стал крестоносцем. Случилось все само собой, случайно. Весна, солнце, скорлупки в лужах и скорлупки в моем кармане. Я достал одну из них и пустил корабликом по ручейку. Забавно наблюдать за «кораблем» в пучине волн. Я там тоже плыл, лавируя между айсбергов и скал. Ручей был длинный, бежал от начала дома и дальше, дальше, дальше. К сожалению, плавание заканчивалось пропастью с названием «ЛЕНВОДОКАНАЛ ГОСТ 3834-2811». В люке была дыра, и все корабли заканчивали свое существование в этой черной бездне. И мой кораблик тянуло туда же, вместе с прочими спичками, льдинками, потерянными голубиными перышками. Он словно знал свою печальную судьбину, цепляясь за островки и отмели, а ручей тащил и тащил его к пропасти. Вот винная пробка — блестящая золотая монета, она зацепила мой корабль отогнутым ушком, вот отмель — надежда на спасение, осколок зеленой стекляшки, мутная бухта в масляных разводах спиралью, кирпичные Сцилла и Харибда, три копейки и финишная прямая. Я шел за корабликом, наблюдая его короткую жизнь. Так бы он и пропал, если бы не торчащий из лужи алюминиевый крестик, видимо кем-то потерянный вместе с обрывком цепочки. Скорлупка-корабль подпрыгнула, вильнула вправо, наскочила на крестик — алюминиевый якорь и, выпрыгнув на спасительную сушу, замерла.
— Вот и здорово, — подумал я, — капитан молодец, корабль спасен, а с ним мешки зерна, сундуки золота, бочки пороха и люди. Усевшись на корточки, я выцепил крестик, вмерзший в кусочек льда. Он был потерт и поцарапан. Надписи на нем разобрать было невозможно, разве что первое слово «Спаси».
— Ну, точно «Спаси», — прочитал я вслух, — а ведь спас, точняк вышло.
Льдинка, приставшая к крестику, растаяла в руках, и я, вытерев его о штаны, положил находку в карман. Он долго у меня кочевал из кармана штанов в карман рубашки, оттуда в куртку, там и жил за подкладкой, пока не обрел место на шее, ухватившись за кожаный шнурок с узелком. Куда он потом делся — тайна. Видимо, как пришел, так и ушел. Неизвестно откуда, неизвестно куда.
Крестовый поход за крыльями
Этой весной я решил впервые пойти на Пасху. Одному идти боязно, и мы двинулись кучкой заговорщиков в Александро-Невскую лавру.
В тот вечер, как обычно на Пасху, показывали по телеку до поздней ночи хорошие фильмы, ради которых я не пошел бы играть в футбол. Но тут особое дело — Пасха. И чем старательнее тебя пытались оставить дома, тем сильнее хотелось пойти в храм. Тут тебе и фильмы допоздна, и классное собрание, на котором рассказывалось, как опасно гулять ночью, толпиться с религиозными фанатиками, особенно если ты в рядах передовой ленинской молодежи. Странно, думал я, почему они не заботятся так о юных ленинцах Первого мая? И никто не предостерегает об ужасах толпы на стадионе им. Ленина, где мы с парнями были частыми гостями. Может, от меня что-то скрывают? Вот стоит только о чем-то серьезном подумать, как тут же присунется какая-нибудь дурацкая мысль и собьет с толку, спутает все мысли. Так и сейчас: почему стадион им. Ленина? Он что, был знаменитый футболист? А может, и правда поигрывал? Если поигрывал, то ему, надо думать, удобно было мяч головой отбивать, никакие волосы не мешали. Вот Карлу Марксу футболистом не удалось бы стать… Ну что за глупость лезет в голову. Еду в храм, называется.
Мы вышли из метро. Кто со мной был, я уже не помню. Человек пять парней и Вовка — девчонка Ленка с первого этажа. Просто её звали Ленка, но все звали Вовка. Потому что она девчонка, и имя у неё было, как положено, девчачье, а Вовка — потому что она играла только с пацанами и фамилия у неё была Володина.
На площади колыхалось целое море людей. Стояли милицейские «хмелеуборочные» машины и ментовское оцепление живым забором. Я протиснулся ближе к воронке, куда засасывало пришедших на праздник. Своих я потерял, но пробился ближе к стражам порядка, от которых только один беспорядок и стеснение. Вот я и уперся в их сцепленные руки. Молодой мент, лет двадцати пяти, с улыбкой спросил: «Куда спешим»?
— В церковь, — ответил я и почувствовал, какой я смелый и особенный.
— Тут все в церковь. Крестик у тебя есть? Покажи.
Я выдрал руки из толпы, отковырнул три пуговицы и, как матрос перед расстрелом, показал грудь с крестом, а в голове промелькнула фраза из какого-то фильма: «Стреляй, сволочь». Но милиционер не думал меня пропускать, он гадко осклабился и спросил:
— А яйца крашеные у тебя есть?
— Есть, — радостно выпалил я и вытащил из кармана еще одно удостоверение своего права быть на Пасхе: треснувшее рубиновое яйцо.
«Теперь-то точно пропустят, — подумалось само собой, — я же все знаки показал».
Мент хихикнул и повернулся к сослуживцу, сказав что-то смешное, а потом просто забыл про меня. Словно и не стоял я тут и не говорил только что с ним. Хотел его окликнуть, но не успел. Милиционер повернулся ко мне и через плечо гавкнул, как на врага: «Иди отсюда»! Вот так просто — иди отсюда, и больше ничего.
«Козел», — всё, что я мог подумать о милиционере. Может, упрямство, наше семейное качество, а может, мальчишеская жажда приключений подсказали взять приступом лаврскую стену со стороны Никольского кладбища. Ко мне примкнули пара потерявшихся парней и Вовка. Ух, и щекотно было в груди, казалось, волосы на голове шевелятся, когда мы крались среди могил, покосившихся и разбитых крестов, полуразрушенных склепов. Вот и храм. Народу валом валило. Заносили кресты, флаги странного вида, фонари со свечками… Удалось незаметно влиться в толпу и даже продраться вглубь. Пацаны опять где-то застряли и потерялись окончательно. Народищу было тьма-тьмущая, хуже, чем в автобусе утром. Вдали свет. Свечи. Поют непонятное. Вдруг из глубины: «Христос Воскресе!!!» А народ из всех концов: «Во Истину Воскресе»! Я тоже присоединился к людям. Сначала робко, тихо, потом все громче и громче и, наконец, закричал во все горло: «Во Истину Воскресе!» Потом пели, читали, опять пели и читали. Стало скучно и непонятно. Однако любопытно, почему все стоят и не расходятся? Самая веселуха закончилась, а они стоят и что-то себе понимают, а я, как баран, хватаю отдельные слова, а связать в мысль не могу. Слышу «паки и паки, помолимся», а что «паки», что «помолимся», как и с чем это едят — непонятно. Своих парней я так больше и не нашел. Пошарил глазами по макушкам стоящих и не нашел. Ушли, наверное. Я чувствовал себя одиноко и неуютно от того, что ничегошеньки не понимаю. Но я старался понять, очень старался, прислушиваясь изо всех сил к богатырскому голосу священника с ленточкой в руке, или как там его, не знаю. Попробовал креститься вместе со всеми. Тыкнул сложенными пальцами переносицу, грудь и по разу плечи. Потом осмелел и широко маханул лоб, живот, плечи. От раза к разу накатывало непонятное чувство, словно я вступил в отряд и мне вот-вот откроют самую главную военную тайну. Чувствовалось, что там, где золотой свет, таинственное пение и радостное «Христос Воскресе», там происходит что-то очень важное, без чего человеку никак нельзя. Но когда улетаешь в мыслях под облака, обязательно найдется птица, которая тебе нагадит прямо на голову, плюнет прямо в душу. Именно так и вышло.
За спиной переговаривались какие-то взрослые парни. Оглядываться не было желания, тем более, я только что постиг тайну, когда нужно креститься и кланяться. Парни отвлекали, мешали и лезли в уши ерундовой болтовней. Эта дребедень напрочь перебивала все мои высокие мысли. Я бы и не запомнил этот треп, если бы не обидные фразочки, которыми эти обалдуи перекидывались.
— Ну чё там? Чё дают на халяву? — проскрипел голос из-за левого плеча.
— Крылья выдают всем желающим, — ответил второй, и оба хихикнули.
Настроение испортилось. «Разве можно ржать над важным», — думал я, и тут же в голову лезли поганые анекдоты. Чувство края, о чем можно болтать, хохоча, а о чем нет, у меня не воспитывалось, оно жило во мне само по себе. Я чувствовал, что нельзя хохмить о войне, нельзя небрежно трепаться о родителях, нельзя зубоскалить о Христе. А тут два болвана за спиной на раз-два-три изгадили мне всё настроение. Парни о чем-то шептались и дальше, но я уже не думал о них. В памяти пелась папина песня: «Чому мени, Боже, ты крылец не да-ав…», и было жалко того бескрылого человека и себя вместе с ним.
Георгий Росов
Иллюстрация автора
Сайт «Ветрово»
2 июля 2026
