Священник Илия Ничипоров. Евангельские мотивы в песенной поэзии иеромонаха Романа (Матюшина)

Возможные пути художнического восприятия реалий Библии весьма разнообразны. Это могут быть и нейтральное осмысление Библейских образов в качестве общекультурного фонда, становящегося источником метафор, аллегорий и т.д.; и страстно-религиозное проникновение в содержание и стилистику Библейского повествования, воспринимаемого как откровение о духовном бытии мира и самого художника. В песенном творчестве иеромонаха Романа (Матюшина), утвердившего «поэзию как моление»^[1], сквозные Евангельские образы, мотивы многофункциональны и являются органичной составляющей духовно-нравственного пространства, в котором осмысляет себя его лирический герой.

Широкое распространение получили в произведениях отца Романа Евангельские ассоциации, притчевые образы, помещенные в контекст лирической исповеди, напряженного самопознания героя.

В стихотворениях «Не сохранила Божье, не сумела…» (1994), «И за что мне сие?..» (2001) актуализация данного образного ряда происходит в процессе покаянного углубления лирического «я» в собственную душу. Внутренний «сюжет» первого выстраивается как путь к Божественному просветлению души – «потерянной драхмы» (Лук. XV, 8-10) и воплощается в проникновенных обращениях героя как к самой душе («Душе моя, воспомяни о Боге»), так и ко Творцу: «Поругана Тобою темнота, // Ты осветил потерянную драхму…»^[2]. Во втором же стихотворении, построенном как негромкий молитвенный разговор с Богом, притчевый образ человека, пришедшего на Пир в «небрачной одежде», спроецирован на судьбу героя – странника, взыскующего Бога. Сам образ небрачной одежды получает здесь художественное истолкование, несколько отличное от Евангельского источника (Мф. XXII, 12,13), воплощая не столько отчуждение от Бога, сколько многотрудный путь к Свету, тяжесть которого передана в замедленных анапестических строках, произносимых героем на пределе душевных и физических сил:

Христова притча о сеятеле в стихах-песнях отца Романа соотносится как с перепутьями исканий самого героя, так и с тревожным взглядом на судьбы современников. В отрывистых, чеканно-афористичных фразах в стихотворении «Видать, до гробового вздоха…» (1995), где каждая строфа увенчана укороченными, предельно энергичными строками, заключающими концентрат духовного содержания, композиционная форма горько-обличающего обращения героя к себе («Не сам ли сеял у дороги? // Что ж от кручины издыхать?») получает расширительное значение, делая адресатом этого обращения удалившихся от духовных ориентиров сограждан. В стихотворении «А жатвы много. Делателей мало…» (1993) поэтическое преломление притчевого сюжета о сеятеле и Царствии Небесном осуществлено в ракурсе гражданско-патриотической лирики. У отца Романа невозделанная жатва «рифмуется» с образом родной земли и отчуждением от нее русского человека – «делателя» с «нравом неверного раба». К нему поэт-пастырь обращается с дружеским увещеванием, в котором данные образы обретают художественное развитие:

Столь же многомерное творческое осмысление получают в произведениях отца Романа и Библейская история городов Содома и Гоморры и связанная с ней судьба Лотовой жены. В гражданской, сатирически звучащей, подобно лермонтовской «Думе», элегии «Вершины в наше время не для всех…» (2001) кульминацией лирического монолога становится ассоциация современной России с проклятыми Богом городами («Откуда же Гоморра и Содом? // Откуда направление ко дну?»). Противоречивое переплетение в современной душе привязанности к греховной страсти и жажды избавления от нее запечатлевается в произведениях отца Романа в образе Лотовой жены, которой в молитвенном самоуничижении уподобляет себя герой стихотворений «Изнемогая от потерь…» и «Я пойду, где стоят корабли…» (1995). Пронзительность обращения к Богу в процессе исповеди о пройденном жизненном пути подчеркивается здесь сплошными мужскими рифмами (всюду с ударением на последнем слоге в строке), создающими повышенное интонационное напряжение, эффект отрывистости сокрушенной речи. Поскольку в Евангельских словах Христа напоминание о «жене Лотовой» звучит в связи с разговором о Судном дне, когда «сын Человеческий явится» (Лук.ХVII, 30-32), – в подтексте стихотворений отца Романа видится внутреннее приготовление осознающего свой грех человека к предстоянию на Страшном Суде:

Ярким явлением притчевой поэзии отца Романа стало и стихотворение «Блудный сын» (2001). Поэтическое переложение известной Евангельской притчи, заостряющее драматичные перипетии ее сюжета, существенно обогащается «вкраплениями», где звучит голос лирического «я», поначалу кратко комментирующего события, а в завершении соединяющего свой голос с обращением раскаявшегося сына к Отцу. «Внутренняя драматургия» произведения основана на живом звучании голосов героев притчи и самого повествователя, который уже в первых строках определяет свой эмоциональный настрой в отношении к происходящему («Одно из мест Евангельского чтенья // Волнует сердце скорбью без конца»), затем пристально наблюдает за очистительным порывом блудного сына, давая свои «ремарки» («Надежда укрепляет»); за психологическими деталями его речи: «А в горле комом – грешен пред Тобою. // И называться сыном нету сил…». Далее, внутренне противясь всяческому безжалостному благочестию, герой проводит глубокое сопоставление «Праведности» старшего сына и милующей Любви Отца – сопоставление, в котором ощутимо знание о нелегком опыте не только мирской, но и внутрицерковной жизни:

Повышенная стилевая экспрессия заключительного покаянного обращения блудного сына и одновременно самого лирического «я» к Отцу сопряжена с контрастом возвышенного слога и намеренно сниженной самохарактеристики, с расширительной интерпретацией притчевых образов. Сущностное качество поэтической притчи отца Романа – свобода от сухого дидактизма и лирическое отражение индивидуального духовного опыта противодействия «блудным стремнинам»:

Причастность поэзии иеромонаха Романа древнейшей традиции молитвенного псалмопения обусловила значимый диалог его лирического слова с Псалтирью – как в песне «Что ты спишь, восстань, душе моя…» (1987). Детально воспроизведенный конкретный эпизод сосредоточенной монашеской молитвы («Открываю книгу старую, // Покрываю плечи мантией») перерастает в изображение внутренней драмы Давида, «скорбь» и «покаяние» которого попадают в орбиту лирического переживания. Благодаря цитатной насыщенности песни исповедальное слово автора, с болью «вспомнившего жизнь свою прошедшую», и Священный текст предстают в диалогическом взаимопроникновении:

Уединенный от мира, герой песенной поэзии отца Романа в то же время проявляет духовную открытость, художественно «перевоплощаясь» в Евангельских персонажей, что насыщает тексты произведений множеством перекличек со Священным Писанием. Так, в стихотворении «Все моя молитва превозможет…» (1982) он ощущает сопричастность «мытарю, разбойнику, блуднице», ради которых принесена Крестная жертва, и, достигая покаянной высоты, дерзновенно взывает ко Христу: «Дай испить мне за Тебя мученья, // Только укрепи и призови…». В покаянно звучащих стихотворениях «Это знают все наверняка…» (1987), «И коснется меня боль обмана…» (1990) он видит свою немощную душу подобной проклятой Христом смоковнице («О, душе, в смоковнице сухой // Нашу наготу я узнаю») и вместе с тем, памятуя о Евангельской сцене молитвы фарисея и мытаря, с просветляющей надеждой стремится разглядеть в себе искренний порыв последнего: «С этой болью пред Господом встану, // Мытаревы слова прошепчу…». В стихотворении же «Прибит на крест моей неправдой…» лирическое «я» мистическим образом достигает «свидетельской» сопричастности Распятию, покаянным слезам сомневающегося, отрекающегося и вместе с тем глубоко кающегося апостола Петра:

Поэтическое прочтение и глубокое символическое осмысление получили в стихотворениях-песнях иеромонаха Романа многие ключевые образы, сцены, эпизоды Библейского и собственно Евангельского повествования.

Предметом художественного осмысления становится здесь судьба уже первого человека, запутавшегося, подобно «птице обреченной», в «сетях» греха («Что, Адам, сидишь ты против Рая…», 1985). Бытийная драма Адама раскрывается в песне в горестном обращении к нему лирического героя, причем голоса обоих сливаются в покаянном, наполненным жаждой утраченного райского блаженства плаче, близком к народнопоэтической форме: «Раю, мой Раю…». Расширение пространственно-временной перспективы произведения происходит благодаря проекции ветхозаветных событий как на надысторический масштаб судеб всего тварного мира («Все живое, тем словам внимая, // Плакало, Адам, вместе с тобой»), так и на закономерности духовного бытия лирического «я»: «Слезы, струясь потоком, // Смойте всю скверну с меня! // Не был в аду потопа, // Видно, рожден для огня!..».

Возникшая здесь ассоциация с потопом получает развитие в стихотворении «Пожалей, дорогой, пожалей…» (1991), где события Библейского повествования о потопе и пророчества о Страшном Суде, органично растворяясь в ткани философского пейзажа, выводят на аксиологию современной греховной цивилизации:

Мистическая причастность Библейских событий вечности, жизни сегодняшнего человечества нередко запечатлевается отцом Романом в пейзажных образах, где чувственно-обыденное сплавляется со сферой, доступной лишь духовному зрению, – как в стихотворении «Благовещение» (2001):

Сочетание символической глубины и лирической проникновенности существенно у отца Романа и в произведениях, посвященных периоду земной жизни Христа. В стихотворении «Иерусалим» (1992) лирический портрет столь значимого для Евангельского текста «города моего Христа» через контрастный эмоциональный фон («светлая моя мечта» – «горькая моя мечта») передает антиномию Иерусалима земного, обрекшего Спасителя на Крестные страдания, – и Иерусалима Небесного, образ которого не раз возникает в Библии как воплощение Царства Небесного «и вообще Церкви Божией – Христианской, ветхозаветной и новозаветной»^[3]. Стихотворение же «Евангелист Божественной рукой…» (1989), выдержанное в духе и стиле размеренного старославянского эпического сказания о Христовом милосердии к покаявшейся блуднице, соединяет в своей речевой ткани драматические элементы – в притчевом ответе Христа на слова фарисея и Симона – и звучание лирического монолога, который являет глубину авторского вчувствования в Евангельский текст:

Содержательным центром «Евангельской» поэзии иеромонаха Романа является Голгофско-Пасхальная тема. Примечателен в этой связи обращенный к ключевым вехам Страстной недели поэтический цикл 2001 г. Здесь и глубинное проникновение в трагический парадокс в умонастроении толпы, приветствовавшей Вход Господень в Иерусалим («Когда нелицемерное Осанна // Сметет нелицемерное Распни!»), и благодарные автобиографичные воспоминания о материнских рассказах о голгофских эпизодах в детские годы («Матушке Зосиме»), и онтологический смысл «Страстного Четвертка», когда «творенью ноги омывает сам Бог», «Великого Пятка» и самого Воскресения, ставшего, как писал поэт в стихотворении еще 1999 г., озарением «тридневного гроба любой души» («Христос Воскрес! Но с Ним ли мы?..»).

Подробные картины голгофской драмы запечатлелись в песнях «Гора Голгофа» и «Поят Пилат Христа…». В центре первой – развертывание Евангельской антитезы двух разбойников, пригвожденных вместе со Христом – антитезы, получившей расширительный смысл в мотиве вечного испытания человечества Крестом: «Своим Крестом Ты разделил людей // На тех, кто слева, и на тех, кто справа…». Драматизированная речевая ткань песни в сюжетно заостренном мгновении «последнего крестного мига», «смертного часа» являет онтологический в своих глубинах спор богоборческого слова разбойника, «что слева», и покаянного воззвания «того, что справа», которое сопровождается лирическим комментарием:

Описание решающего момента «крестного мига» размыкается в Пасхальную перспективу Евангельского текста («Гора Голгофа, Пасхи колыбель»), а также в сферу молитвенного размышления поэта об обретении достойного венца собственного земного пути: «Да оживет во мне хоть в смертный час // Разбойничья спасительная правда».

Всечеловеческий характер голгофских событий явлен и через противоречивое многоголосие беззаконного суда над Христом в песне «Поят Пилат Христа…», где лирическое слово становится художественным итогом подробного воссоздания внутренней «драматургии» известных Евангельских эпизодов. Эта ключевая для Евангелия тема соотносится отцом Романом с процессом покаянно-исповедального самоосмысления лирического «я», как, например, в стихотворении «Русский куколь» (2001), где герой «перевоплощается» в «припавшего ко Кресту разбойника», или в стихотворении «Прискорбна заповедная дорога…» (2001), в котором обуздание человеком собственной греховности уподобляется личной Пасхе, невозможной «без тернового венца», и передается таким образным параллелизмом: «Рыдай, душа, Иосифом Прекрасным, // Святись слезою Самого Христа». Голгофские мотивы составляют сердцевину и гражданско-партиотической лирики отца Романа, окрашивая в скорбные тона образ России – в стихотворениях «Столько боли кругом…» (1992), «Еще не все объезжены места…» (1993), «Христос Воскрес!..» (1999):

Таким образом, грани соприкосновения поэзии иеромонаха Романа (Матюшина) с текстами Священных Книг обнаружились в сферах и лирической исповеди, и драматизированного «эпического» повествования, и в сквозных ассоциациях. Сознательное регулярное обращение к пласту Евангельских образов, мотивов, сюжетов не может интерпретироваться здесь лишь в качестве пути к обогащению и расширению образного ряда. Главная сверхзадача этого глубинного диалога – в постижении поэтом-певцом мистического преломления Библейского, Евангельского хронотопа как на сокровенное пространство внутренней жизни лирического «я», так и на исторические судьбы родной земли и человеческой цивилизации в целом.

Священник Илия Ничипоров
Образовательный портал «СЛОВО»