О том, как я стал крестоносцем
В мою жизнь пришло новое. Что именно, я не мог высказать. Раньше всё было просто. Так просто, что и думать не надо. Проснулся, поел, нагулялся, что-нибудь стащил ради интереса, сломал, подрался, а вечером мультики. А тут Бог появился. И что повернулось внутри на другой бок, неизвестно. Теперь, когда мы ходили на стройку тырить карбид, внутри нудило, крутило, и вся радость от воровства пропадала. Даже когда мы тырили батоны с хлебозавода, а это было как игра в войнушку, радости, прежней радости не наступало. И даже почему-то жалко было старого сторожа. Он не мог нас догнать, бежал, задыхаясь, и беспомощно грозился. Раньше я смеялся над ним, а теперь жалко. Со мной случилось что-то не то. Кому сказать?! Я стал читать книжки и не мог из арбалета стрелять в лягушек, потому что они живые. Сколько я их перебил, и что они на том свете обо мне скажут? Мол, есть такой Юрка-гад и ему никого не жалко. Стало стыдно и противно, и я подумал — если бы лягушачий великан пошел развлекаться, увидел меня и сказал бы: «Ага, попался, розовокожее, непупырчатое чудовище», — и как стрельнул бы заточенным бревном. Жуть! Хорошо, что великанов нет на белом свете. А вдруг они есть на «том»? А вдруг на меня смотрит Бог и думает: «Ну ты и чудовище, Юрка, мирных лягушек обижаешь».
— Я больше не буду, — тихонько сказал я, глядя в небо, и добавил: — Простите меня, лягушки, и Бог, не сердись, я не такой, я другой.
Если рассказывать про лето, то никаких слов не хватит. Я научился запрягать в повозку лошадь, седлать и худо-бедно скакать верхом. О! Если бы знали в кино, какие я себе доспехи сделал из жести и плащ из тетушкиной простыни — тут же бы позвали сниматься. За плащ мне попало, хоть и был он произведением искусства. Точно как у настоящих рыцарей — белый с красным кантом из ленты понизу и черным угольным крестом посередине. Щит сам собой подобрался — железная круглая крышка от старого ржавого чана. Вот только беда: крест, нарисованный углем, пачкался, размазывался и окончательно стерся, извазюкав весь плащ. Со своей бедой я пришел к бабушке.
— Бабуль, видишь, что у меня с плащом получилось, размазня какая-то.
— Вижу, — ответила она и тут же спросила: — А ты чей воин?
— Как это чей? Свой.
— Ты русский воин или иностранный?
— Русский, ясно дело.
— А крест-то у тебя не наш нарисован, как же ты русский?
— Не наш, — удивился я, — а что, есть наши? Наши, кажись, звезды и серп с молотом. На танках и самолетах рисовали.
— Серпы и молоты, — протянула бабушка и задумалась. — Вот смотри, — продолжила она и вытащила из шкатулки старую школьную тетрадку и карандаш. Она нарисовала сверху вниз палочку, другую поперёк, покороче и чуть выше, точь-в-точь мой крест на плаще.
— Это католический крест. Обыкновенный. Его носили на одежде рыцари. А наш крест по-другому рисуется.
Бабушка подвинулась ближе к столу и дорисовала к моему кресту еще две перекладины, одну короткую сверху, а другую наискосок снизу.
— Вот. Это наш. Православный, — сказала бабушка, — такие и на одежде русских воинов, и на храмах.
— Странный. И палочки эти лишние зачем? — сказал я.
— Не странные вовсе, — ответила она и стала рассказывать о Боге, Который в человеческом виде пришел на землю. Когда рассказ дошел до казни, мне стало как-то беспокойно. Может, потому, что я человек впечатлительный? Но представлять, как палачи вбивали железные гвозди в руки того Человека с иконы, было больно. У меня даже мышцы стало покалывать. И этот ужасный терновый венок на голове… Это ж чисто колючая проволока! Фашисты, а не люди! Я живо видел крест, на нем Человека всего в крови и терновый венок.
Мне стало интересно, что это за растение такое, страшное и красивое одновременно. Я спрашивал, растет ли он у нас. Но оказалось, он растет только в теплых странах и как он толком выглядел, когда был кустом, никто не знает.
— Теть Вер, — любопытствовал я, — а если посадить терн, он вырастет у нас?
— Вот только терна у нас и не хватало в огороде. Сорняки так и прут, как сумасшедшие. Вот что хорошее посадишь, так ходи за ним день и ночь, поливай, ухаживай, а как гадость какая, вроде американки или мокрицы, так сама прет за милую душу, без удобрений и ухода. Всё как в жизни.
— А какой он с виду, этот терн, дерево с ветками или куст? — не унимался я.
— Вот приспичило тебе. Хочешь, возьми ветки крыжовника сухие, вот те и терн, только крыжовник помельче будет, а у настоящего терна колючки побольше и побольнее.
Я пошел к кусту крыжовника, присел и стал разглядывать внимательно ветки. Теперь я смотрел на него не как на куст, на котором растут вкусные кислые ягоды, а как на таинственное, страшное растение. «Ужас, — подумал я, — как можно такое терпеть». Тут бы плюнуть и забыть, но приставучая мысль ерзала в голове и говорила: а ты попробуй. Вооружившись ножовкой, вечерком, чтобы никто не видел, я спилил несколько веток потолще. Запрятавшись в бане, я приступил к страшному делу. Первым делом я объел с веток ягоды, не пропадать же добру, и поотрывал все листья с веток. Затем принялся скручивать колючие ветки. «Терновый венок» получался с трудом. Исколов руки, мне хотелось бросить затею, но венок уже вырисовывался, и я терпел. Терпел, терпел, терпел, пока не доделал начатое. Венок вышел зашибись! Там, где ветки расползались, я скрепил тонкой ржавой проволокой, но её и не заметно, так что венок получился прям настоящий. Осталось только примерять.
Надевать на себя венок было боязно. Не оттого, что он колючий, нет. Появилось чувство, будто ты вор и теперь примеряешь то, что не твое, то, что ты украл. Любопытство оказалось сильнее сомнительных ощущений и я, перекрестившись, как это делает бабушка, надел венок на голову. Одним движением я дернул его вниз, и сотня иголок впилась в мою башку. Я кряхтел, терпел и всасывал со свистом воздух, приговаривая скоро-скоро: «Айа-йа-йа-йа-йа-йай». Насунуть дальше я не мог — больно! Но внутренний голос говорил: «Трус, трус, накинул, как панамку, сверху, и думаешь — крутой!» Тогда, в ответ, я накрыл венок полотенцем и надавил как мог. Раскаленные иглы вонзились в самые мозги, и горло крикнуло само по себе. Я вскочил на ноги и увидел в зеркале, висящем в предбаннике, свое отражение — оскаленные зубы, глаза-щелочки и высунутый кончик языка. Но ужас! Венок сидел только на макушке!
Быстрым движением я сдернул его на пол и, зачерпнув воду, охладил пылающую свою, глупую головушку.
«Как он это терпел», — подумал я и почесал с приятностью то место, где сидел венок. Забросив следы преступления в пустую печь, я увидел на подоконнике три ржавых, кривых гвоздя. Одним из них я ткнул себе в ладонь, отчего осталась красная точка.
— Больно, — сказал я вслух и вышел из бани смурной и вообще никакой. Весь следующий день я представлял, как того Человека прибили гвоздями к кресту, мучили и настоящий венок на голову надевали, били и обзывались.
Меня однажды Лёшка Костыль обозвал, да еще при Ленке, так я ему сразу в зубы. Больше не обзывался. А вот почему Бог не дал им в зубы?! Зачем Он это все терпел? Ведь Он же мог их в пауков превратить или просто передавить, как не знаю кого. А что их жалеть!
Если б я был Богом
Интересно, а Бог обижается на людей? Когда люди Его не любят и говорят — нет Тебя. Хотя получается глупость. Ерунда полная. Как можно говорить — я не верю в Бога? Получается, что он есть, но я в Него не верю. А в кого тогда? С такими делами, если бы я был Богом, я бы обязательно обиделся, да так, что не обрадовались бы и быстренько поверили в меня. Вот, например, зачем терпеть всякие человеческие гадости? Смотреть, как люди воруют, обманывают, стреляют друг в дружку или старшеклассники на перемене у мелких деньги трясут. Например, подошел Жиляй из 9 «б» и начал выпендриваться, а я ему р-р-раз — и слабость в коленках организовал. А он — бац, и на пол. Вот это, я понимаю, урок. Быстро бы отучился козлить. Или полез человек на физре по карманам шарить, а у него — хрясь, и руки отвалились, в глазах ночь. Или чтоб у меня на волейболе была подача самая сильная и точно в край площадки. Оба-на — го-о-о-ол! Еще хорошо бы, чтоб я всё знал, не учась, как в сказке. Или вот здорово было бы, если мне в магазине будут давать, что захочу, бесплатно. А что? Всего и так много, от капельки не убудет. И еще одну вещь я бы сделал, чтобы Наташку ко мне пересадили. И чтоб она влюбилась по уши на всю жизнь…
Правда, через пару месяцев я понял: хорошо, что люди не могут быть Богом. Вот куда бы я сейчас дел Наташку, влюбленную по уши на всю жизнь? И что бы об этом сказала Нина? А еще страшней, если бы Богом стала девчонка, например, Ирка Косая. Вот бы я наплакался, а никуда не деться! Кошмар! Ходил бы с ней всю жизнь влюбленный. Страх такой.
Однако незаметно это я на свои желания перескочил, как жмот. Я тут подумал: получается, чтобы не было ничего плохого, надо, чтобы люди и плохого ничего не делали, и хорошего ничего не делали. А то получается: что Жиляю хорошо, то младшеклашке плохо. Но, если ни плохого, ни хорошего, то всех людей надо превратить в камни или деревья, например. А что на камень обижаться и на дерево? Не в чем винить. Получается, тогда никого не будет? Так, что ли? Но мне не хочется быть камнем или дубом, и даже секвойей не хочется. Пусть уж лучше останется всё как есть.
Бабушка мне подарила крестик. Он пластмассовый, желто-оранжевого цвета. Там распят Христос — это я знаю. Еще там есть буквы, которые обозначают — «победа». Странные люди верующие. Их Бога убили, а они говорят «победа». Может, потому, что Он не умер навсегда? Об этом тоже надо подумать.
В середине лета бабуля ездит всегда к своей сестре Лёле в город. Смешное детское имя Лёля. Сестра сестрой, но главное, она ездила на «Дигитрию». Что такое «Дигитрия», мне не было известно, но от этого важность и таинственность слова не умалялась, напротив, слово приобретало особое значение! Бабуля, как обычно, привозила мне церковные подарки. Они были не такие, как в магазинах, и предназначались не для того, что бы в них играть или есть. В этот раз подарком был медальон с цепочкой — драгоценность, какой у меня и не водилось. Я тут же надел его на шею. Цепочка позволяла рассматривать медальон, не снимая. Там был портрет Человека и Бога — Христа. Я его сразу узнал, хоть Он и не был похож на бумажную икону над кроватью. Но сомнений не было — это Он. Медальон тонкой работы. Хорошо читались надписи в книге, которую держал Христос. У меня отличное зрение, и я запросто прочел то, что другие и в очках не увидят — Заповедь новую даю вам, да любите друг друга. Красиво и необычно как-то — да любите друг друга. Это сильно отличалось от «пятилетку в три года» или «партия — ум, честь и совесть нашей эпохи».
О том, как тяжело быть крестоносцем
Я всегда носил крестик и медальон, подаренные мне бабушкой. Для меня это стало особым знаком, как будто я вступил в пионеры, только другие пионеры, тайные. Я никогда не снимал крестик и медальон, даже если этого требовали в школе на физкультуре. Физручка пугала тем, что зацеплюсь, удавлюсь, опасность-безопасность. С крестиком я наоборот чувствовал себя безопаснее. Почему? Я и сам не знал. То ли в силу моего упрямства, то ли в силу неизвестно откуда взявшейся убежденности, я остался победителем в этой битве с превосходящими силами противника.
Но на следующем уроке Тамара Борисовна, так звали физручку, по кличке Тамба, смотрела на меня и наслаждалась победой, когда я снимал крестик. За день до этого она настучала директорше, и началось такое… Опять техника безопасности, трагические случаи — «а вот однажды в одном городе, в одной школе, в одном классе с одним мальчиком…» И пошло-поехало. Но рано радовалась Тамба, рано. Ой, какое у неё сделалось лицо, когда я достал цветной карандаш и, послюнив, нарисовал на майке, прямо на груди, крест! Граната взорвалась у неё во рту! Выгнали с урока. Родителей в школу. Педсоветом пугали, а это пострашнее директора. Директор хоть в одиночку орет, а педсовет — все вместе. Пацаны на меня окрысились, потому что продули в волейбол бэшникам — а меня не было, и подавать толково некому было. И физручка меня во всем виноватым сделала, не думающем о коллективе, с легкостью предающим товарищей ради своих бирюлек. Что такое «бирюлька», я не знал, но вряд ли что-нибудь хорошее, особенно из уст Тамбы.
Вечером опять была беседа с мамой. Она спрашивала, хочу ли я в дурку или, может, в детскую комнату милиции? Папа, наоборот, был за меня и говорил, мол, что пристали? Разве крестик кому-то мешает? Мама не унималась. Она всё говорила и говорила. Мама вообще любила в споре всех переспорить, потому что она права. Опять про «удавиться» пошло, про пионерию и комсомол, и всякое такое. Я не знал, что отвечать. Хорошо, что папа сидел в моем окопе и, как снайпер, отстреливался по маме нежностями — «рыбками моими», «птичками», «солнышками».
— Лидуша, солнышко, ты хоть раз слышала, что кто-то удавился крестиком? Похоже, физручка от злости удавится.
— Что ты при ребенке, — парировала мама, и меня отправляли в спальную, а сами еще долго шушукались. Слов я не мог разобрать, но по интонации было понятно — мама наступает, а отец отмахивается от снарядов тяжелой артиллерии. Только отголоски боя долетали до моих ушей. Но всё это было уже знакомо — в кого он такой ненормальный, мнение коллектива, будущий комсомолец.
Кстати, в свое время меня, как и всех, принимали в комсомол. Весь класс уже был в передовых рядах молодежи. Только я да Генка-двоечник тянули класс по всяческим показателям на дно. Генка любил машины и всё, что с этим связано. Если ему попадалась на дороге гайка, он тут же её подбирал и уже думал, как, к чему и куда эту гайку можно приделать. Еще в шестом классе он сам собрал мопед и возился с ним всё свободное время. Ему не нужны были ни футбол, ни волейбол, а про уроки и говорить нечего. У него не было даже девчонки, с которой он ходит. И на фига ему в таком случае комсомол? Совершенно ни к чему. А я был просто оболтус — это батино мнение. В школе вечно классная гоняла за прическу, потом эта история с крестиком, да и учился я, как мама говорила, через пень-колоду. А тут еще папа на день рождения подарил гитару, и я «совсем сдурел», «кроме гитары, ничего в голове», «не думаю о будущем», и «отец тоже хорош».
Георгий Росов
Иллюстрации автора
Сайт «Ветрово»
15 июня 2026
