О том, как я стал бессмертным
Но скоро мне представился случай жить вечно. И вот как это случилось. Расскажу не скоро. Издалека.
Июнь. Мы всей большой семей свозили сено в сарай, первый покос. Работали все: тетя, дядя, братья, бабуля и я, городской ребенок. Как самый младший, я выполнял роль топтуна сена — это такой человек, который топчется по сену на вершине воза, чтоб сена больше влезло в телегу. Наверху хорошо, оттуда все видно. И я подумал, что Бог тоже живет высоко-высоко, чтобы всё видеть. Но тут подкралась мысль про Гагарина, который в космос летал и никакого Бога не видел. «И где же тогда Он?» — задумался я и тут же получил охапку сена на голову, от брата Серёги.
— Заснул там? — крикнул брат снизу.
— Нормально, — ответил я, а сам подумал: что нормально-то?
Кучу сена перепоясали, притянув накрепко к телеге.
— Н-но, пошла! — послышалось снизу. Лошадь фыркнула, тряхнула гривой и медленно потащила огромный воз. Дорога была неблизкой, и я решил попытать брательника жизненными вопросами. Брат Серёга был намного старше меня, можно сказать, старый. Ему стукнуло двадцать три года, и он учился в институте, а это значило, что он умный, да и пожил немало. Две только глупости он совершил: зачем-то пошел в институт учиться, будто ему школа не надоела, вторая глупость — он влюбился и, кажется, хочет жениться.
— Сергей! — крикнул я с воза и попытался заглянуть вниз.
— Ну? — отозвался он.
— А что ты во сне видел сегодня?
— Ничего.
— Так не бывает. Я вот всегда сны смотрю.
— И что видел?
— Видел, как я гулял в Летнем саду, но только не гулял, а летал, правда, невысоко летал, и поэтому зацепился ногами за забор, и всё никак не мог дальше лететь.
Брат засмеялся и сказал, что я птица невысокого полета. Потом добавил: «Зато теперь на высоте».
— Сергей, — не унимался я.
— Ну?
— Слышь?
— Слышу.
— А вот я родился зачем?
— Чтобы жить.
— А зачем?
— Жить, чтобы жить, чтобы хорошее что-нибудь сделать для людей.
— Но люди тоже спросят, зачем это хорошее.
— Хорошее нужно для того, чтобы хорошо жить!
— А зачем?!
— Ну что ты всё «зачем» да «зачем», — с заметным раздражением ответил брательник, — надо было постучать мамке в животе и сказать: «Не рожай меня».
Мне стало грустно вдруг. Непонятно с чего подкатили слёзы, и их пришлось смахнуть рукавом. Я обиделся. Может, на Сергея, а может, на то, что так и осталось непонятным, зачем жить. И даже мой умный брат не знает ответа. Мы проехали половину пути. Я молчал. Брат вел под уздцы лошадь и напевал что-то себе под нос. «Надо же, — подумал я, — взял, так запросто обидел и песни поет». Я тут же разлюбил брательника, и в голове родился план мщения.
— Сергей, — окликнул опять я.
— М-мм-м? — промычал он вопросительно.
— Слышь? — не унимался я, с намерением не столько спрашивать, сколько мешать пению.
— М-мм-м? — опять промычал он, и это «м-м» плавно перетекало в мелодию.
— А откуда я знаю, как во сне летать?
Брат домычал песню, завершив словами про глаза-бирюза-гроза, и ответил:
— Ты просто видел, как птицы летают и как самолеты, вот и всё.
— Но я летал не как птица и не как самолет.
— Тогда ты с кровати летал, — ответил брат и засмеялся.
«Сам ты с кровати летал», — буркнул я про себя, а в голос ответил:
— Нет! Не падал! — И только я проговорил это, как воз качнулся, накренился, и я полетел вниз вместе с копной сена, которая и накрыла меня с головой.
Испугаться я не успел, хотя казалось, падал очень долго, и за это время успел увидеть два раза небо, два раза рощу и три раза землю, а потом ночь. Брат быстро разбросал копну и вытащил меня на белый свет. Он потряс меня за голову, ткнул в живот и сказал:
— Слава Богу.
— Ты веришь в Бога? — спросил я.
— Голова не болит?
— А почему крестика нет?
— Руки, ноги не болят?
— Ты в церковь ходил когда-нибудь?
— Цел? Жив?
— Жив, слава Богу, — ответил я и подумал: здорово, когда тебя любят. И даже если ты делаешь не то, тебя всё равно любят. Интересно, а Бог всегда любит за просто так или только за что-то хорошее? Об этом надо подумать, подумал я. Через двадцать минут сено, стянутое канатом, уже возвышалось на повозке, и мы мирно, молча и медленно двигались к месту назначения.
Наконец, мы победили сено, и я теперь со зверской страстью расчесывал все царапины и уколы от него. Особенно чесучие были порезы от осоки. Эта вредная трава жалила, как пчела, и резала, как коса, а толку с нее разве что корове на подстилку. У нее бока шерстяные, никакая осока не проберет. И зачем только такая трава придумана на белом свете? Или, к примеру, репейник. С ним можно играть в прилипалу — это когда бросаешь незаметно, а шишка от репейника прилипает к одежде. Особенно классно, когда на зад кому-нибудь навешаешь серый заячий хвост. Умора!
Так часто бывает: только тебе смешно сделается, как тут же грустная мысль нахлынет. Ну если не грустная, то сильно тяжелая. Так и теперь случилось. Задумался я не на шутку: зачем все эти змеи, оводни, трутни, разные там ядовитые грибы и ягоды? Они ведь ума не имеют, чтобы подделываться под съедобные грибы или ягоды. Кто-то же их придумал и сделал. Зачем вот только? В школе говорили, мол, природа сделала. Не думаю, что это так. Гриб или всё такое и есть природа. Не могли же они сами себя придумать. Чтобы придумать хотя бы гоночную машинку за три рубля, которая продается в Гостинке, надо быть умнее этой машинки. Она себя никак не сделает. И опять передо мной вставал таинственный, загадочный кто-то. Может, и правда Бог?
Перед ужином я еще немного потрепал брату нервы кучей вопросов про грибы, природу и гоночную машинку. Брат хитрый. Он замял быстрый ответ, но обещал ответить на все вопросы, если я скажу, что было раньше? Курица или яйцо? Я засмеялся:
— Это ж легкотня — конечно, курица! Яйцо же откуда-то должно взяться!
А он мне:
— А курица откуда?
— Из яйца, — ответил я уже не так уверенно, чувствуя подвох и ловушку.
— А яйцо? — добил брат, и улыбаясь, поднял левую бровь, что означало: «Вот так-то, мелкий. Капец твоим вопросам». Я молчал. Молчал многозначительно и героически, словно герой на нечестной дуэли.
— Сергунь, — отозвалась бабушка. Она штопала какую-то тряпку и теперь, отложив работу, вступилась за меня. — Сергунь, — сказала она снова, — а кроме курицы и яйца, никого нет разве?
— Ну не зайчики же лесные это яйцо высидели? — ответил брат.
— Не зайчики. Вот, например, я суп варю: картошку, моркошку, шкварки, приправы… Потом воды, соли и всё на огонь ставлю, и в скорости суп готов.
— И к чему это все клонишь?
— А вот к тому. Не так важно, что в супе и как попадает туда, важно, что повар есть.
— А как всё же насчет курицы и яйца?
— Да все просто. Первую курицу сделал Бог.
— Бабуль, — упорствовал Сергей, — а Бог тогда откуда взялся?
— Да Он всегда был.
Опять это слово «всегда», подумалось мне.
— Как можно быть всегда? — спросил я, невольно перейдя на сторону брата.
— Вот-вот, — тут же пристроился он.
— Я же говорила, понималки не хватит, — ответила бабушка и озадачила нас: — Как только поймете, что такое бесконечность и где у неё конец, так сразу и узнаете, что такое «всегда».
— Умники, садитесь есть, — громко, на весь дом скомандовала тетушка.
Из сеней пришел дядя. Появился дедушка, ворвался с улицы младший-старший брат, и вся семья в полном сборе расположилась за столом. Ели, разговаривали, шутили. Я заметил, как все по-разному едят — согласно своему характеру. Дедушка ел, как на параде. За это его всегда дразнила бабуля. Он сидел строго вертикально и далеко от стола. За обедом мало разговаривал и никогда не снимал старомодные, круглые, в тонкой серебряной оправе, очки. Хлеб он отщипывал маленькими кусочками и клал в рот, ловко управляя ложкой, не проливал ни капли супа. Я пробовал подражать ему, но, как и следовало ожидать, криворуко наливал суповую дорожку от тарелки через стол, рубашку и подбородок. Младший-старший брат Толик ел так, что за ним тоже хотелось повторять, как за разбойником, усевшимся за столом, с широко раскинутыми локтями, грохочущим ложкой о миску. Залихватские присёрбывания и почавкивания дополняли этот образ. Образ этот время от времени разрушала тетушка.
— Сядь нормально, — строго бросала она.
— Мне так нормально, — парировал брат, но все же выпрямлялся, корежился, собирая локти, и некоторое время «сидел нормально». Но было видно, как ему тяжело и мучительно. Старший брат ел, как и положено студентам: раз, два, три, встал, сказал «псиб» и исчез. Бабуля за столом была неспешна. Во время обеда она постоянно по чуть-чуть двигала посуду. Казалось, что делала она это непроизвольно, стараясь установить только ей известный порядок, только ей понятную композицию. Тетушка все делала властно и решительно, без сомнений и долгого выбора. Она никогда не задумывалась, съесть ли ей лишний кусочек или нет, просто брала и ела, она и работала так же: смело, решительно, без отступлений. Дядя Серёжа, напротив, брал ложку и сомневался, пододвигал ближе тарелку и задумывался. Иногда он выпивал за обедом вина, под строгим контролем тети Веры, и делал это тоже нерешительно, размышляя о чем-то далеком и важном.
Мне, ясное дело, больше хотелось походить на деда. В прошлом он был воином. Только не таким, как рисуют на картинках: куча мышц, орлиный взгляд. Нет. Он был среднего роста, глаза голубые, волосы белые и высокий, открытый лоб. Дед командовал пушками и воевал с немцами. Не с теми, у которых Гитлер, а с теми, у которых родились дети, с которыми воевал потом дядя. «Прилепилось же это слово „который“», — подумалось мне. Пока я сердился на паразитское слово, пришла мысль: «А вдруг у этих немцев родятся внуки, с которыми я буду воевать».
Так размышляя о мире и войне, я дохлебал суп, съел яичницу с салом, запил вкуснейшим молоком, буркнул, как брат, «псиб», и двинулся из-за стола. Но тут окликнула бабуля:
— Юрась, почему ты не доел кусочек хлеба. Нехорошо это. В твоем городе люди в войну от голода умирали. Наша родня, дядя Боря и Надя… а ты…
Я взял этот кусочек хлеба и зажал в кулаке.
— А еще в народе говорят, — продолжила бабушка, но уже тихо, для меня, — за тем, кто не доедает хлеб и оставляет кусочек, за тем этот кусочек будет бегать на том свете. Понял?
— Понял, — ответил я и съел хлеб, зажатый в кулаке. Однако мысль про «тот свет» поселилась в голове и захватила все мысли.
— Тёть Вер, а что такое «тот свет»?
— Ого, вопросы! Мне бы, дорогой, с этим светом разобраться, а ты мне про тот толкуешь. Вот сейчас пойду корову доить, потом в огород полоть, потом на почту за пенсией, в магазин две версты пёхом, потом ужин, огород, посуда, вот тут и настанет мне «тот свет».
Тетя улыбнулась, и мне очень-преочень захотелось помочь, чтобы ей стало легче, чтобы она никогда не говорила таких слов и чтобы она тоже была всегда. И только я это подумал, как пришла в голову детская песенка: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!». Наверное, её сочинил верующий человек. Правда, когда я эту песенку слышал, мне хотелось продолжить: «Пусть всегда будет папа, тетя, дядя, братья, сестры, деда с бабой и друзья». Потом я перебирал всех знакомых, соседей и даже Бармалея. Это не из сказки Бармалей — это местный конюх, он-то мне и рассказал про тот свет. А прозвали его так за кашу во рту. Он говорил быстро и неразборчиво, словно у него много мелких камешков во рту и он очень опаздывает на поезд. Но я приноровился понимать.
— Первое, — толковал он про «тот свет», — это как заграница: пустят или не пустят, тут как Бог положит. Второе — там хорошо, понимаешь, всё хорошо, и это навсегда.
— Интересно, — спрашивал я, пытаясь понять это всегдашнее «хорошо», — а там есть гоночные машинки, как в Гостином Дворе?
— Может, и есть, — ответил он, завершив вечной присказкой «я те грю», что означало «я тебе говорю»: — Так я что тебе говорю, зачем машинки, если там и так всё хорошо.
Трудно представить, как это — «всё хорошо». Еще труднее — как может быть хорошо без гонки за три рубля, с мотором, который пускает искры во время езды! Если можно, я сидел бы на том свете бесконечно и играл бы, играл, играл.
С этих пор я перестал доедать хлеб, оставлял маленький кусочек. Так, на всякий случай. Пусть гоняется и не дает мне не быть. Таким способом я и стал бессмертным.
Георгий Росов
Иллюстрации автора
Сайт «Ветрово»
11 июня 2026
