О том, что даже ежу понятно
Я взрослый. Очень взрослый. В школу не хожу. В институт не хожу. Уже давно не хожу. Очень давно. Скоро стану еще взрослее, и мне не понадобится ходить на работу. Потом мне за просто так будут давать деньги на почте. И вот тогда можно заняться «чем хочешь». Я смогу сидеть у окна и думать. Это хорошее дело.
Я и сейчас думаю, но это не то. Вокруг вертятся ненужные мысли: платить за квартиру, вернуть долги, купить ботинки, в общем, всякая чушь. Мысли эти ужасно мешают. И когда они исчезнут, я предамся вольным размышлениям, как в детстве. Например: куда пропала соседка Татьяна Васильевна? Почему к ней никогда не приезжают дети? Есть ли они у неё? Куда делся Барсик? Он с зимы не появлялся. И почему голуби каждый год новые прилетают?
Я начал об этом думать лет в семь, когда увидел картинку в журнале. Художник был немецкий, и фамилия у него немецкая, смешная — Дюрер. Звучит, как Сашки Рыжего мопед заводится, вернее, не заводится. Он педальку дергает, а мопед: «Дюр-р-рер-р-р, дюр-р-рер-р-р». Так фамилия звучит. На этой картинке были нарисованы одуванчики и разная трава, которая повсюду растет. Рисунок мне понравился. Здоровско. И трава, и одуваны были похожи сами на себя. На себя настоящих. Тогда я подумал, что такая трава есть и у нас. Точно такая, тютелька в тютельку. И когда я нашел точь-в-точь такую самую, и такие же цветы, мне стало беспокойно и грустно, так грустно, аж страшно. Ведь та трава была в очень старинное время. И вот тебе, пожалуйста, она растет на поляне опять. Или не она? Я не знал, что себе ответить. Напала тоска, будто первое сентября пришло сразу — без лета и каникул.
Второй раз мне стало страшно, когда я рассматривал книгу про художников. Там был портрет — портрет картузианца. Кто такой этот картузианец, я не знал, но он смотрел с картины живыми глазами! Мне стало тревожно. Под картинкой стоял год — 1446. Дядьки этого уже не было, а он смотрел на меня. Я вперился в его светло-карие глаза и спрашивал: «Ты где?» «Ты где» — эти слова кричали у меня в груди, и перехватывало дыхание, я не мог согласиться с тем, что его нет. Давно нет!
А потом стало совсем страшно: я понял, что и меня тоже не будет, совсем не будет, навсегда не будет. Не понарошку не будет, как в игре — дыщ-дыщ — ты убит! Красиво упал, умер, потом встал и пошел обедать. Невыносимый страх, ночь, вернее, чернота и беспомощность, переворачивали все мои представления о жизни. Внутри всё сопротивлялось этому открытию, кричало — нет! Этого не может быть! Как, я, такой особенный, единственный, и вдруг — ни-ког-да! Холодное, примитивное открытие навалилось подло, исподтишка, схватило за горло и душило, душило, душило. Я стонал от этой тяжести, хотелось кричать и криком стряхнуть весь этот ужас. Я пытался себя отвлечь и успокоить. Включив любимую пластинку «Бременские музыканты», садился на диван и замирал. Слушал и не слышал веселую сказку. Там пелось что-то про завтра и про утро, которое наступит, и я думал: «Вот ведь они не боятся и не вскакивают, как сумасшедшие, от страха на ноги». От этой мысли мне становилось легче, хотя мир уже перестал быть прежним. Уже не так пели «Бременские музыканты», уже не так радостно цокал теннисный мяч по столу, и даже звонкий клич пацанов со двора: «Выходи-и-и!!» — лишь дребезжал в окне, и не радовал предвкушением игры в «козла и милиционера». Легче стало, когда появилась странная мысль: мол, чего бояться-то, я же ж не буду знать, что меня нет. И хоть тошнило под ложечкой от мысли, что я знаю о том, чего не буду знать потом, но сейчас всё же знаю, я успокаивался.
Третий раз я сильнее испугался, когда обрушилось еще одно страшное открытие: «А ведь когда-то не будет мамы». Ужасней этой мысли до этого момента мне ничего в голову не приходило. И если можно было смириться с тем, что не будет меня, да и фиг-то с ним, всё равно знать не буду, то понять, что когда-то не будет мамы, невозможно. Я выл, как волчонок, одинокий, брошенный в темноту к монстрам, и слезы лились без остановки. Схватившись за лицо руками, я падал на пол. Ногтями царапал лоб и щеки.
— Мама! — кричал я, — мама! — рыдал и звал её на помощь, чтобы прогнала она эту мерзкую, гнусную ложь. Но мама была на работе, она перевыполняла план и не знала о моей тоске и боли. Она только вечером спросила, где это я исцарапал себе всю морду. Я сказал, что с пацанами играли на стройке, и я упал с горы щебня. Мама меня сильно ругала. Она говорила, что я никого не люблю, ни о ком не думаю. А я радовался. Она была такая живая-преживая. И когда она меня ругала, становилось совсем светло и легко. «И как такая дурацкая мысль могла прилезть, мол, мамы не будет?!» Смех да и только. И думать не хочу о таких глупостях. Пусть ругает, а я улыбаюсь. И ничего, что я бесчувственный баран, индифферентный я человек и недоразумение какое-то, ничего, главное, мама рядом.
За папу я не беспокоился. Папа — стена крепости. Он был сильным, играл в хоккей, работал на стройке, там, где пустыня и пирамиды, был даже в тюрьме. Так что с ним такие штуки точно не пройдут. Вот фигня-то прилезет в голову — «никогда». Смешно. Папа с мамой всегда будут! Это и ежу понятно.
Дядя Саша, Бог и бабушка
Наступили каникулы. Огромные каникулы, и назывались они — лето. И к бабушке в деревню можно было ехать в мае. Май — это тоже ведь лето, хоть и весна. Я очень люблю, когда на поляне и в саду желтеют одуванчики. Они только зацветали, а это говорило о том, что лето только чуточку-чуточку началось — ого-го! Я видел среди полевых цветов те самые, что были рисованы Дюрером. Это не пугало и даже не тревожило, просто замечательные, незатейливые, желтые цветы, а впереди огромное лето, конца которому нет.
У бабушки в деревне хорошо. Днем можно носиться где угодно и сколько угодно. Никто не будет загонять в дом, и не будет слышно душного слова «уроки». Очень классно пойти утром на речку ловить карасей, а вернувшись с уловом, под похвалы тети, дяди, бабушки и братьев, чувствовать себя важным и очень полезным человеком в жизни. Жареные караси в сметане вкусная вещь, жаль, что съедаются быстро. Вообще-то жалко было много чего. Жалко отцветающие одуванчики, жалко осыпавшийся жасминовый куст с земляничным ароматом, жалко срубленную яблоню у дороги. Я на ветке вырезал имя «Наташа», так просто, а не потому, что влюбился в какую-то там девчонку с голубыми глазами, которая приезжает из Москвы на лето, и у нее светло-кремовое платье в мелких васильках. Жалко было дядю Сашу… Как-то летом я приехал, а он меня не встретил. Он всегда меня встречал с поезда на грузовике, старом, остроносом грузовике с дырявыми крыльями и деревянным кузовом. Я приехал, а он не встретил. А встречал всегда.
— А где дядя Саша? — радостно спрашивал я, в надежде его скоро увидеть, а в ответ услышал — его нету.
— Как нету? А когда вернется? Куда уехал?
А в июле мы ходили на кладбище. Там я увидел крест и фотографию дяди Саши. Он улыбался. Фотография была, лето было, улыбка на фото, а дяди Саши нет. Странно, но я не тосковал безнадежно, я просто ждал, когда он вернется из рейса, его ведь так часто отправляли в другие города. Вот и теперь, казалось мне, он просто уехал. Жаль, что у меня не было волшебной палочки, я бы обязательно наколдовал, чтобы никто не умирал, никогда. А что, места на Земле не хватит, что ли? Хватит! Но волшебной палочки так и не нашлось, а кого просить о вечной жизни — неизвестно. Может, докторов? Но что доктора? Доктора тоже умирают.
Как-то вышло так, что я заигрался и поздно пришел домой. Летом-то в деревне день длинный-предлинный, и не поймешь, где он заканчивается. Да и вообще в каникулы время теряло всякий смысл. Так вот, открываю я тяжелую дубовую дверь сеней, очень аккуратно, чтобы не брякнуть кованым крючком, крадусь и вдруг слышу в кромешной темноте и тишине шепот. Мурашки сыпанули по спине, со спины на шею, потом на голову и зашевелили волосы. Секунда — я замер, но тут же отлегло — это бабушка что-то бормотала, сидя на кровати.
— Бабуль, ты? — на всякий случай спросил я. Она не отозвалась, а продолжала что-то шептать. Глаза привыкли к темноте, и я разглядел, как странно бабушка расположилась на кровати. Она сидела ногами к подушке, а спиной к ногам, шептала, крестилась и поднимала голову вверх, туда, где висели две бумажные иконы. На одной женщина с ребенком. А на другой мужчина с бородой и длинными волосами.
— А что ты шепчешь? — спросил я, переступив порог. Крюк предательски брякнул, и бабушка оглянулась.
— Ох, а я-то, старая, и не слышу, что ты тут, — ответила она тихо.
— А что ты шепчешь? — повторил я и подсел на кровать.
— С Богом разговариваю, молитовки читаю.
Я, конечно, слышал про Бога, и что его нет, но многие темные люди верят, что он есть, потому что не знают про Гагарина, который летал в космос. Я слышал про верующих и знал — это страшные люди. Они так и думают, как бы кого завлечь к себе, а потом замучить на кресте. Я знал, что все они были хитрыми, злыми обманщиками, жадными и вообще плохими. Так-то оно так, но вот моя бабушка совсем на них не походила, а молитовки читала. Что-то не укладывалось это у меня в голове, все перепуталось, перемешалось, а смотрящий из угла Бог показался мне скрытным и чужим. Он был чужим во всем: глаза, прическа, одежда и эти странные надписи на непонятном языке, и золотое солнце за головой.
— Бабуля, — робко сказал я и всмотрелся в икону, которую уже хорошо различал. Я смотрел на неё, словно видел впервые, словно не висела она над бабушкиной кроватью много лет.
— Что ты? — отозвалась бабуля, — что говоришь? А?
— А Он добрый? Бог твой?
— Добрый, — просто ответила она и повернулась на кровати ноги к ногам, голова к голове.
— Странный Он какой-то, не такой, как все.
— Конечно, не такой. Он же весь мир сделал, небо, землю, зверей и людей.
— А в школе говорили, что люди из обезьян получились.
— Это плохие люди из обезьян, а хороших Бог создал.
— Шутишь?
— Да ты сам подумай, сколько обезьян живет на белом свете, а в людей всё никак не превращаются.
Мне тогда это показалось верной мыслью, позже я её проверил на уроке зоологии. Ответа не получил. Зато двойку получил и замечание в дневник: «Отвлекает класс от работы». Двойка меня не убедила, и учительница, Зоя Игоревна, тоже. Она сказала, что труд из обезьяны сделал человека, и вообще труд облагораживает этого самого человека. А мне как назло прилезла картинка про древнеегипетских рабов, лысых таких, тянущих на веревках огроменные камни. И мне не показалось, что так можно стать сильно благородным. Да и обезьяны эти злосчастные, что ж получается, в давние времена трудились, трудились и стали людьми?! А теперь вот обленились до невозможности и живут обезьянами?! И вот еще: лошадь ведь тоже трудится, и ослик, и пчелы, и муравьи… Тут что-то не то…
Я пожелал бабуле доброй ночи и пошел спать, но сон никак не хотел приходить. Вертелись мысли о Боге. А ночью приснился дурацкий сон, будто я в длинных девчачьих колготках, натянутых до самой груди, катаюсь на коньках на куполе Казанского собора. Было ужасно стыдно за такой наряд и за то, что я вперся на купол. А снизу смотрели люди и тыкали пальцами. О чем они говорили, точно не слышно, но понятно, что обо мне: гляньте, мол, на дурака. Было страшно там, на вершине купола. Особенно страшно, когда смотришь вверх, в самое небо.
Днем я расспрашивал бабушку о Боге. Какой он? Когда родился? Когда умер? И где теперь? Вопросы, в общем-то, простые, как мне думалось, но ответы оказались — с ума сойти. Бабушка сказала — Бог был всегда, не рождался и не умирал, и теперь Он есть, и есть Он везде.
Ну и как это понять? Невозможно! Бабуля сказала, что человеческой понималки для этого не хватит. Тут другое надо, говорила она, головой не всё поймешь, глазами не всё увидишь и ушами не всё услышишь. Потом бабуля рассказывала о Боге, Который был человеком, не то чтобы человеком навсегда, но Богом и человеком одновременно, а человеком на некоторое время. Опять все было странным и непонятным, начиная с имени — Иисус Христос. На иконе над кроватью именно Он и был нарисован, как сказала бабушка. Еще она сказала, что Он и Бог, и человек одновременно, и жил, и умер, и воскрес, и живет всегда. Понять это было невозможно, но жить всегда-всегда тоже хотелось. Этот странный Бог смотрел на меня с иконы, и я Ему почему-то верил, хоть и не понимал, что такое «всегда».
Продолжение следует.
Георгий Росов
Иллюстрации автора
Сайт «Ветрово»
18 мая 2026
