Ольга Надпорожская. «Должны прорваться!»

После первой встречи с отцом Романом я написала очерк «В веянии тихого ветра», в котором рассказала о нашей поездке к нему на родину, в Брянскую область. В него вошли не все записи, которые вела по дороге — остались черновики, к которым позже пыталась вернуться, но так и не привела их в порядок. С тех пор прошло много лет, и вот наконец решила доработать один из них. Сейчас уже трудно воссоздать подробности событий более чем десятилетней давности, да и нельзя войти дважды в одну и ту же реку времени. Проще рассказывать о тех событиях, которые происходили позже, тем более что сейчас они сильнее отзываются в сердце. И всё же хочется сохранить и те слова отца Романа, которые удалось записать вначале. Ничего не хочется забывать.

По дороге на Брянщину мы заезжали в Могилёв и оказались в гостях у Игоря и Ирины — отца Романа они видели впервые в жизни. Их лица стёрлись в памяти, как старые фотографии, и помню только, что были Игорь с Ириной не очень молоды. Жили они в высоком особняке на окраине города, новом, просторном, богато обставленном. Сами при этом казались людьми очень скромными — а может, это просто встреча с отцом Романом на них так подействовала. Ирина накрывала на стол как в полусне, и было ясно, что думает она вовсе не о вилках с ножами. Муж её Игорь совсем затерялся среди гостей, и я поняла, что это и есть хозяин, только когда мы сели за стол. Он сидел по правую сторону от отца Романа, но не ел, а по-детски улыбался и смотрел на стол перед собой. А отец Роман всё время настойчиво обращался именно к нему, снова и снова возвращаясь к теме исповеди и Причастия. Кое-что из сказанного отцом Романом в тот день удалось записать.

— Вот вышел человек из дома утром, за спиной рюкзачок. Идёт и собирает в рюкзак камешки. Рассматривает их: этот получше, этот похуже, сиреневенький, жёлтенький… Вот идёт он час, другой, и к обеду ему уже не очень-то легко идти. А потом этот рюкзачок становится таким тяжёлым, что может человека ткнуть в землю и сломать его. И вот лежит он под этим рюкзаком и думает: что ж такое? Раньше так легко было идти!..

Мы всю жизнь только и собираем эти камешки, булыжнички — наши грехи. И раз человеку стало так тяжело идти — значит, ему обязательно нужна исповедь. Первая исповедь должна быть генеральной. Нужно взять общую тетрадь, постараться найти время, уединиться — и всю свою грязь, сколько человек вспомнит, записать. Пусть даже ему будет очень нехорошо, стыдно от того, как он жил! Чтобы всё это не бродило, не кисло, не гнило внутри всю оставшуюся жизнь. Записать — и потом уже идти на исповедь. Нужно договориться заранее со священником: «Батюшка, мне нужна генеральная исповедь, если можно, уделите мне два-три часа». Не пожалейте себя! Что мы делаем в бане? Мы же там не просто сидим, мы трём себя. Потрите свою душу! И вы увидите, что крылья, которые вам этот рюкзачок всю жизнь прижимал, ломал, начинают распрямляться…

Слушая отца Романа, я вспоминала о своей первой исповеди и Причастии. Думала, что можно было бы об этом рассказать, но кому нужен мой рассказ, когда говорит отец Роман? И вдруг он сам обратился ко мне:

— Ольга, расскажите, как Вы пришли в Церковь.

Рассказывать было легко, потому что внутренне уже подготовилась:

— Когда мне было семнадцать лет, у меня были друзья, которые ходили в церковь… Однажды они сказали — пойдем в воскресенье с нами на исповедь, и я почему-то не смогла им отказать, хотя всё во мне протестовало. И когда священник стал читать молитву и произнес слова «Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое…» — я полностью поверила в это. Это было настолько реально — у меня до сих пор не пропадает чувство, что в тот момент я увидела Христа. Не знаю, что это было — наверное, там висела большая икона Спасителя…

— Это была встреча с Богом, — сказал отец Роман.

— И после этого я уже не могла уйти и не могла умолчать о том, что до этого, может быть, хотела скрыть от священника. В конце Службы я причастилась, даже не зная, что это такое. И после этого, когда я вышла из Храма, у меня было чувство, что я не иду, а лечу, как воздушный шар — такая лёгкость и радость была у меня внутри…

Отец Роман говорил, что жизнь человека — как чаша. Если вначале она сладкая, то на дне обязательно будет горечь. А если, наоборот, сначала напиток был горьким, то сладость будет в конце. У него даже в стихотворении есть такие слова: «От горечи лица не покриви, / От сладости не потеряй трезвенья». Часто повторяла себе эти слова в годы общения с отцом Романом, вспоминаю их и сейчас. Для меня в истории нашего общении сладость была в основном вначале. Но, странное дело, сейчас больше хочется вспоминать горечь последних лет.

Незадолго до ухода отца Романа в Вечность я вновь рассказала при нём о своей первой исповеди и Причастии. «Бог принял Вас по Своему Милосердию», — сказал он на этот раз с упрёком, имея в виду, что причастилась я тогда совершенно бездумно. Отец Роман всегда говорил, что с первым Причастием не нужно спешить, оно обязательно должно быть осознанным. Нельзя, чтобы человек шёл причащаться только потому, что его уговорили близкие, а сам он не собирается в себе ничего менять, хочет жить прежней жизнью. В то же время отец Роман постоянно очень настойчиво и даже жёстко говорил о том, что мы должны «будить» своих близких, говорить им о Боге, вести их в Храм.

«Для того, чтобы ростку прорасти, он должен умереть. Ему нужно пробиться сквозь землю, кому-то — сквозь асфальт. Но все они тянутся к свету. А когда под землёй смотрят друг на друга, думают, что все такие же жёлтые, жухлые — под землёй ведь особенно не зазеленеешь… Но когда ростки прорываются наверх, видят совсем другое. Цветут, приносят плоды.

А бывает так, что росток прорвался на поверхность — а там камушек лежит, мешает. И задача верующего человека, священника — камушек убрать, чтобы помочь этой душе.

А бывает так, что кто-то прорвался наверх — а там уже снег, зима, и он на погибель себе вырос. Всё должно происходить в своё время…

И ещё: все люди страстные, у каждого есть свой навоз. Нужно признать это. Но навозу нужно найти своё место — внизу: его закапывают в землю, и тогда мы можем приносить плоды. И навоз нужен!».

Когда я возразила — кто я такая, чтобы говорить близким о Боге, отец Роман сказал о моих сомнениях: «Это всё человеческое». И напомнил, что священник, когда совершает Литургию, исповедует себя первым из грешников: От нихже первый есмь аз. «И это действительно так, это не слова. Если говорить это просто так, это будет фальшью», — добавил отец Роман. Поняла это так: если Господь, несмотря на недостоинство священника, совершает через него величайшее Таинство, значит, и мы, сознавая свою ущербность, всё-таки должны благовествовать окружающим. Не на себя нужно надеяться, а на Бога, Он даст сказать.

Наверное, так и поступал отец Роман. Та встреча с Игорем и Ириной — совсем небольшой пример того, насколько действенным было его слово. Прощаясь с ними, отец Роман сказал: «И давайте, чтобы вы обвенчались к нашему возвращению». Возвращаясь в скит, он снова заехал к ним в Могилёв, и оказалось, что Игорь и Ирина действительно уже обвенчались — а значит, и исповедовались, и причастились.

Что было с ними потом, не знаю, и не у кого спросить. Но есть надежда, что тянутся к Свету. «Должны прорваться!» — так иногда говорил о ком-то отец Роман.

Во свётэ Твоeмъ ќзримъ свётъ.
Пс. 35: 10

Ольга Надпорожская
Иллюстрация Георгия Росова
Сайт «Ветрово»
4 сентября 2026