col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово. Ноябрь

Георгий Росов. Что такое хорошо? Может, это плохо?

Кладовки, как правило, это собрания воспоминаний, сокровищ и горы ненужного хлама, без которого жить невозможно. Там могут оказаться старые лыжи с креплениями-«петушками», швейная машина, которая не шьет, но очень нужна, пылесос, пакеты, коробки с ботинками и одеждой. Возможно, в углу, аккуратно перевязанная веревочкой, стопка журналов «Наука и жизнь» за восемьдесят пятый год, альбомы с фотографиями и, конечно же, ваши детские книжки. Обычно разбор кладовок заканчивается ностальгическим зависанием над школьным фотоальбомом, перелистыванием ветхих страниц детских книжек. И все это так незаметно затягивает: стоит открыть одну страничку — и глаза побежали тропинками воспоминаний. Вот пятно — это я ел. Вот загнут уголок страницы — это у меня закладка. Вот нарисованная рожица карандашом с подписью «Сашка — жмот» — это я запечатлел в веках мнение о старшем брате, который играл в мои игрушки, а свои не давал. Вот вырванная страничка, а по ней буквы ступеньками кувыркаются вниз и складываются в знакомый стишок.

Кроха сын
               к отцу пришел,
и спросила кроха:
— Что такое
               х о р о ш о
и что такое
               п л о х о?

Это известный стишок Маяковского. И в нем объясняет папа: не будь замарашкой, не обижай слабого, заступайся за младших, учись, трудись и так далее. Красота! А вот еще старая-старая книжка с обтрепанным переплетом, зачитанными страницами в пятнах и оторванной «горбушкой», на которой когда-то было название книги. На второй странице бледнеет надпись, сделанная аккуратным маминым почерком: «Дорогому сыну в день рождения от мамы!» А в завершении поздравления решительная установка: «Люби книгу. Книга — друг человека»! На сердце теплеет, и невольная улыбка тянет уголки губ в стороны.

Конечно, книги многому учили. И те, которые мы выбирали, и те, которые нам выбирали, те, которые мы читали с машинописных листов, и те, которые нас заставляли читать. В классе вместе с портретами Пушкина, Гоголя, Лермонтова и других глыб литературы обязательно висел портрет всеми узнаваемого, вездесущего писателя, отмеченного плешью и «хитринкой» в глазах. Наверное, он был самым великим учителем и писателем, раз в каждой школе обязательно висели плакаты с его глубокомысленными изречениями наподобие «Учиться, учиться и еще раз учиться». Вот и учились… А чему? Математике? Отлично! Геометрии, физике, химии – замечательно! Но о том, что происходило в литературе и истории, школьники сказали бы: «Туши свет». И действительно, невзирая на то, что «ученье — свет», этот свет был потушен идеями марксизма-ленинизма. «А разве в Советском Союзе учили плохому?» — возразит справедливый читатель. Разве учили пьянствовать, воровать, нарушать производственную дисциплину и не уступать старушкам место в транспорте?! Нет, конечно, нет, отвечу я и вспомню, как гордились непобежденной Катериной в пьесе Островского «Гроза», какими возвышенными словами характеризовали Анну Каренину, Дубровского и прочих мятущихся. Так по капельке и формировалась жизненная позиция у молодежи. Героические самоубийцы, полюбившие другого жены и романтические разбойники заставляли читателей сочувственно вздыхать по их «подвигам».

Помню, какое у меня было ощущение после домашней работы по немецкому — словно я глотнул грязной воды из кружки с надписью «родниковая, советская». А история такая. Решив потрясти учителя своей оригинальностью, я достал для перевода старую-престарую советскую книжку на немецком языке. Все брали отрывки из учебника, а я отличился и зашуршал страницами 1953 года. Прочёл. Непонятные слова выписал. Сделал подстрочник и, наконец, захотел понять смысл. А смысл никак не вписывался в конструкции морали, уже сформированные родителями на примере тщательно выбранных сказок и хороших фильмов. История проста: два друга ходили вместе в школу. И один из них, не умывшись, побежал на урок, потому что опаздывал. Его истинный товарищ, заботясь о моральном и физическом облике друга, сигнализировал об этом учительнице. Та, в свою очередь, донесла о вопиющем проступке классу. А класс, дружно осмеивая и порицая, назидал виновного в тяжком преступлении одноклассника. И все это было в унизительной форме: на парту поставили таз с водой, положили рядом мыло, мочалку… И какая же мораль из этого текста? Чему учила эта книга-друг человека? Она учила «стучать», то есть доносить на товарищей, и мерзкий этот поступок ничуть не осуждался, а, напротив, преподносился как единственно правильный. Но среди мальчишек и девчонок стукачество считалось одним из самых мерзких поступков! Если кто-то из школьников ябедничал учителю на своих же товарищей, то этого человека ох как не уважали. Иногда даже, встретив после школы, не уважали через физические действия. Так что, если был виноват кто-то один, то весь класс страдал, но товарища не сдавал. И мы действительно не сдавали и не сдавались, хотя силы были явно неравны: всемогущий учитель и ученик, которого можно было расстрелять в любую секунду фразой: «Дневник на стол и завтра с родителями ко мне»! Но мы не сдавались, и от этого чувствовали себя сильными, смелыми и правильными.

Помню, как душа тянулась к Богу — как бы пафосно это ни звучало. А взамен нам подсовывали книжки атеистов с их нелепыми «разоблачениями». Читал, а внутри все сопротивлялось. Почему? Сам не знаю. Откуда бралось чувство, что рассуждения Лео Таксиля — ложь? Но где можно было взять Евангелие и прочесть? Увы… И вот, копаясь в мусорной литературе, я постепенно научился воспринимать советское «хорошо» как «плохо», и с этим инструментом сразу легче стало разбирать завалы хитроумных «просветителей». Читая какой-нибудь атеистический рассказ, я бережно собирал крупицы правды. Как отличал? Да очень просто! Если ругают — значит, хорошо, если хвалят — значит, плохо. Так было и с апокрифами, которые можно было взять в библиотеке, так было и с прочей «разоблачительной» стряпней. И ценны в этой помойке были те жемчужины, которые я так старательно отыскивал — прямые цитаты из Евангелия! Вырывал страницы, переписывал отрывки и собрал клад. Сокровище!

Этот ключ работает до сих пор. Изменились персонажи, изменились речевки и декорации, но не изменился камертон. И я по-прежнему, как и в детстве, проверяю: ведет ли эта дорога к храму? А может быть, «хорошо» на самом деле — «плохо»?

Георгий Росов
15 августа 2019
Сайт «Ветрово»

Заметки на полях

  • Можно как угодно ответить на вопрос «Что такое хорошо и что такое плохо?», когда нет точки отсчёта — Бога. Акценты могут смещаться бесконечно. Что мы и наблюдаем постоянно не только в литературе, но и в работе многочисленных культурных, общественных, политических деятелей. Более странно, когда «хорошо» и «плохо» меняются местами у верующих людей — например, при той же оценке советского прошлого.

  • Как метко выразился о.Роман- не советского прошлого, а советского плена!Было монгольское иго, был плен польский при Лжедмитрии, был плен французский при Наполеоне, и турецкий, и немецкий при Гитлере, ну как советские люди эти планы себе представляют, так же точно нужно представить и советский плен, который ещё не сброшен русским народом полностью!Но я этого ему( народу) желаю от всей души!

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.