col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово. Ноябрь

Священник Илия Ничипоров. Поэзия молитвы и боли: стихотворения иеромонаха Романа начала ХХI века

В Санкт-Петербурге, в издательстве «Пальмира», вышел очередной сборник стихотворений иеромонаха Романа — «Единственная Радость», в который вошли стихи 2003-2008 годов. Вступительную статью для этой книги мы попросили написать доктора филологических наук, священника Илию Ничипорова, который уже писал о творчестве отца Романа девяностых — начала двухтысячных годов. На более поздние стихотворения отца Романа, вошедшие в эту книгу, он смотрит глазами не только филолога, но и священнослужителя.

Иеромонах Роман. Единственная РадостьПесенно-поэтическое творчество иеромонаха Романа (Матюшина-Правдина) приобрело широкое распространение в 1990-е годы и для многих современников открыло путь к Богу и Церкви. Его произведения рождались на пересечении древнейшей традиции молитвенного псалмопения, фольклорной культуры, вековых пластов русской религиозно-философской лирики [1].

В книге «Единственная Радость» представлены поздние стихотворения отца Романа, написанные в 2003–2008 годах. Смысловым центром этого поэтического мира становится образ Христа, лирическое переживание зачастую обращено к евангельским эпизодам, к раздумьям о подражании Христу. Радость молитвенного прикосновения к Его имени окрашивается скорбью признания в своей внутренней неготовности к этой встрече:

О, Сладчайшее Имя Христово!
Что же сердце мое не готово

Начертать письменами златыми
Светоносное, Славное Имя?

Или злата душа не имеет,
Или сердце быть стягом не смеет?

(«Для победы дано Чудо-Слово…», 2003)

Поэтическое постижение личности Богочеловека происходит в стихотворениях, где запечатлены поворотные события Его земного служения. Это тайна Рождества, переданная на языке пейзажно-философских образов:

Всё радостнее звезды к Рождеству,
Всё миротворней Млечная Протока,
И шествует по небу наяву
Рождённая, как некогда, Востоком.

(«Всё радостнее звёзды…», 2003)

Это и Крещение Господне, изображенное как акт вселенского обновления и в то же время свидетельство Божественного самоумаления и жертвенного смирения:

Крещение. Творца крещает тварь!
Воистину Божественно смиренье!
И воды, не вмещая Божества,
Переменяют вспять свое теченье.
(«Крещение», 2004)

Вершинами этого смыслового ряда становятся стихотворения 2008 года «Спаситель, обвязавшись полотенцем…» и «Ещё не Пасха, а уже светло…», где торжество Воскресения явлено как победа Крестной любви над грехом. Источник пронзительной боли для лирического «я» — в прозрении им осознанного или стихийного отвержения Христа человеческим родом. В евангельских сценах он выдвигает на первый план часто поверхностное и враждебное восприятие современниками — от исцеленных Им людей до глумливых римских легионеров — личности Спасителя и сущности Его служения:

Конечно, многие любили
За то, что бесов изгонял,
За то, что косные ходили,
За то, что хлебом напитал.

Но кто хотел сердца и души
Благим Учением живить?
Кто приходил Его послушать
Не от беды, а по любви?

(«Казалось бы, всё очень просто…», 2004)

Болевым восприятием проникнуто у отца Романа даже созерцание церковного чина омовения ног, который, напоминая о Христе, знаменует и трагическое отдаление сегодняшнего мира от Его Тайной Вечери («Спаситель, обвязавшись полотенцем…»).

Драма совершившегося и длящегося в истории богоотступничества проецируется в исповедальной лирике отца Романа и на внутренние переживания. Примечательны стихотворения, построенные в виде обращения к собственной душе, поставляемой своими страстями «у самой бездны на краю» («Душа, умилосердись над собой!..», 2003) и всем опытом своего бытия «не защитившей» распинаемого Владыку:

Душа моя! Туда ли мы глядим!
Ведь нашего Владыку пригвоздили!
Кто только не злорадствовал над Ним,
А мы с тобой Его не защитили!

Распят Господь! Чего от мiра ждать!
И ты не плачешь, только унываешь.
Утешь Его, повисни, словно тать,
Скажи, что сораспятия желаешь.

(«Душа моя! Туда ли мы глядим!..», 2004)

Исповедальные мотивы сопряжены у отца Романа с вглядыванием в духовно разнонаправленные устремления собственной души, с раздумьями о своем личностном родстве с апостолом Павлом и, увы, даже в большей мере с еще не прозревшим сердечными очами Савлом («Из всех Апостолов мне ближе Савл…», 2003), с тревожными вопрошаниями о достойном применении поэтического дара и его непростом соотношении с монашеским поприщем:

Слагать стихи — сомненьем погрешать:
Спасаются молитвой и молчаньем.
Надеюсь все же, хоть одна душа,
Припав к Христу, мне будет оправданьем.

А если просчитался — виноват,
Враг посмеялся, уловился прахом,
И, значит, справедливо говорят —
И мiр покинул, и не стал монахом.

(«Слагать стихи — сомненьем погрешать…», 2004)

Стихотворения «Поведали: когда монах один…» (2007) и «Две радости» (2008) являют редчайший в поэтическом творчестве, хотя и встречавшийся в ранней лирике отца Романа опыт частичной вербализации уединенного молитвенного делания монаха, его духовной брани и богообщения. Здесь возникает иносказательный образ монашеской души, устремляющейся к горнему миру, но даже в затворе несвободной до конца от земных тяготений:

Освободилась ото всех и вся,
Покинула превратные мгновенья:
Ведь на воскрыльях ризы не висят
Ничтожные земные попеченья.

Но чей-то голос иль нежданный стук
Ее к подлунным долам возвращает,
И, сокрушаясь, давнюю мечту
Из крыл благоговейных выпускает.

(«Поведали: когда монах один…»)

Болевой опыт молитвы обращен в стихотворениях отца Романа и на русский народ, на людей, которые «забыли Бога», на мир, живущий в своей массе вне Божественной Правды. Особенно пронзительны в этом тематическом ряду такие стихотворения как «О мiре можно только с болью…», «Лжепокаянье!», «Люди забыли Бога!». Общая черта выраженного в них лирического чувства — сплав скорби и преображенной в молитве любви:

Но как помочь? Безсилен разум.
Болящий хворь не сознаёт,
А даже хвалится проказой,
За добродетель выдаёт.

Молиться. Что же остаётся?
И верить, и живить мечту,
Что, может, кто-нибудь очнётся
И с плачем припадет к Христу.

(«О мiре можно только с болью…», 2006)

По сравнению с ранними стихотворениями, новейшая лирика иеромонаха Романа (Матюшина-Правдина) может быть воспринята как менее разнообразная в плане жанрового репертуара, стилевых, композиционных решений. Теперь это трагическая поэзия напряженной и сосредоточенной мысли о Боге, человеке, о себе и своем народе, но мысли, одухотворенной и просветленной молитвенным чувством.

Священник Илия Ничипоров, настоятель Михаило-Архангельского храма поселка Архангельское Красногорского района Московской области, доктор филологических наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова

[1] Ничипоров И. Б. Песенно-поэтическое творчество иеромонаха Романа (Матюшина): духовное содержание и образный строй // Духовные начала русского искусства и образования: Материалы III Всероссийской научной конференции. Великий Новгород, НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2003. С. 218–235

Заметки на полях

  • Врло значајан текст, и много хвала о. Илији на њему.
    Стваралаштво јеромонаха Романа није канонично (и не треба да буде), али је по својој суштини, унутарњој слободи, љубави према Христу и Цркви — највећи домет руске духовне лирике.За нас, обичне људе, те песме су сведочанство достојног стваралаштва и достојног живота ствараоца, тојест сведочанство да лепотом и истином може да се живи у савременом свету. Читајући стихове оца Романа, ми се враћамо житијима Светог Јосифа Песмопојца, Св. Романа Слаткопојца, Св. Луке, Св. Стефана Деспота Српског, и својим сопственим урушеним животима, налазимо одговоре, бивамо утешени и враћени љубави Христовој.

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.