Людмила Ильюнина. Доченька, сынок, внученька, сестренка

На­ше детст­во при­шлось на се­ре­ди­ну 50-х — на­ча­ло 60-х го­дов про­шло­го ве­ка. Вре­мя са­мое со­ветс­кое. И хо­ро­ше­го, и пло­хо­го, как и во все вре­ме­на, бы­ло в на­шей жиз­ни столь­ко, сколь­ко Господь пре­до­пре­де­лил каж­до­му пе­ре­жить. Но одно доб­рое чувст­во, ко­то­рое нам при­ви­ли в то вре­мя, яв­ля­ет­ся не­со­мнен­ной дра­го­цен­ностью. Нас учи­ли ува­жать стар­ших и со­пе­ре­жи­вать ста­рень­ким. В на­шей шко­ле на Ва­силь­евс­ком ост­ро­ве бы­ли со­зда­ны «ти­му­ровс­кие ко­ман­ды». И мы — их чле­ны — долж­ны бы­ли най­ти се­бе ко­го-то оди­но­ко­го, боль­но­го и бес­по­мощ­но­го и по­мо­гать ему.

В нашем переулке, носящем имя И. Е. Репина (а мы его называли «собачий переулок», потому что там гуляли с собаками), самом узком из всех существующих в городе на Неве, неизменно на одном месте, в одно и то же время, у круглого мусорного бачка стояла бабушка. Такая, каких теперь и не увидишь — в старом потертом пальтишке, замотанная в клетчатый платок, в валенках с галошами, и так — в любое время года. Вот ее-то я и выбрала. По своему небольшому детскому церковному опыту я знала, что если человек все время стоит на одном месте, то, значит, ему надо подать милостыньку. И вот, стесняясь, неуклюже положила я свою монетку на мусорный бачок, у которого стояла бабушка. И услышала то обращение, что потом не раз слышала от незнакомых людей, и что так оживотворяло душу: «Внученька! (потом было: «Доченька!») А мне ничего не нужно, у меня все есть!» Бабушка рассказала мне, что у нее есть семья и она не брошена, а стоит она тут, потому что ноги не дают ей далеко ходить, и так она «дышит воздухом» в одно и то же время, ненадолго покидая свою квартиру.

Потом я нашла себе другую бабушку, которой пробовала помогать, а на самом деле скорее она меня опекала, угощала, веселила.

Но вот почему-то та вторая бабушка, которую за мной «закрепили» тимуровцы, не запомнилась. Не помню даже, как она выглядела. А образ бабушки, замотанной в платок, так и стоит перед глазами до сих пор. Теперь думаю: может, она не посмела мне сказать правду о том, как она живет? Может, у нее действительно никого не было или была она обижена своими домашними, ведь почему-то трепетало детское сердце всякий раз, когда я видела ее скорбную фигурку с палочкой?

А может быть, ее образ живет в памяти потому, что она принадлежала к тому удивительному миру русских людей, когда все чувствовали родственную связь друг с другом — и потому старшие к младшим иначе и не обращались, как «доченька», «сынок», «внученька». Мы так уже не можем, да и поколение наших родителей уже так не могло чувствовать.

И за это вечное мое благодарение: мы застали еще тех, кто носил в себе чувство народного родства и дал нам почувствовать себя частицей большой семьи. Несмотря ни на что — ни на ложь идеологии, ни на пустозвонство обязательных школьных и институтских дисциплин, ни на пустоту мещанства.

Эта интонация особой нежности, обращенной к чужому, незнакомому человеку, когда трудно и одиноко, звучит в душе: «Доченька! Внученька!»

* * *
На всю жизнь запомнилось, как однажды от незнакомого своего сверстника я услышала: «Сестренка!» И случилось это в ситуации совершенно неожиданной и опасной.

В юности все мы дерзновенны. Случилось мне в семнадцать лет путешествовать в одиночку автостопом по святыням центральной России. Так я побывала в Угличе, Ярославле, Ростове Великом, Переяславле-Залесском, Троице-Сергиевой Лавре (и, кстати, там в храмах везде слышала это родное: «Внученька! Доченька!»). В юности важно было пережить это драгоценное чувство — куда бы ты ни приехал, в любой незнакомый город, найди православный храм, и там тебя примут, как родную. И накормят, и ночевать оставят добрые прихожане. Заботу простых людей обо мне — желторотом птенце — во время того путешествия никогда не забуду. И не только в бытовых вещах, а и в духовных. Например, в Троице-Сергиевой Лавре во время очень долгого вечернего богослужения в трапезном храме ко мне подошла одна маленькая старушка со словами: «Доченька, ты уж посиди, мы-то привычные, закаленные, а тебе посидеть нужно».

Но там же, в Лавре, во время моей первой самостоятельной паломнической поездки я была испытана и научена смирению. В книжно-иконописную лавку стояла большая очередь туристов, и я к ним пристроилась. И вот, когда я только вступила на порог лавки, монах, стоявший там на послушании, обрушился, обращаясь именно ко мне, с гневной речью: «Вот ездят сюда неверующие, а зачем? Что вам здесь нужно?» Женщины-туристки в брюках и с непокрытыми головами стали смотреть на меня с легкой усмешкой, а я в смущении про себя говорила: «Но я ведь не такая!» Может быть, то, что я тогда ничего не сказала в ответ и вслух не стала оправдываться, и спасло меня в тот момент, когда я услышала драгоценное слово: «Сестренка!» Как говорил покойный Патриарх Пимен, которого мы очень любили и почитали: «В Царствие Небесное можно попасть только путем смирения».

Это было уже на обратном пути странствований по центральной России. Из Ярославля в Рыбинск я отправилась на последней электричке. Было уже около полуночи, в вагоне я ехала совсем одна, когда на каком-то полустанке в него вошла группа подвыпивших подростков. Увидев меня, они сразу же направились к той лавке, на которой я сидела, расселись с двух сторон и начали шумно «приставать». Наверное, в тот раз я впервые узнала, что такое горячая молитва к Богу. Повторяя про себя слова Иисусовой молитвы, я старалась спокойно и весело отвечать на грубые шутки. Приближалась следующая станция, и я в ужасе услышала: «Пойдешь с нами!» Они поднялись, и вдруг самый старший из них похлопал меня по плечу и сказал: «Дай Бог тебе здоровья, сестренка!» И они с шумом выскочили на платформу, а поезд помчался дальше. Благодарю того парня, что спас меня. Так же как благодарю всех тех, кто пригревал меня во время поездок-паломничеств и учил уму-разуму на всю жизнь.

Людмила Ильюнина
Из книги «Жертва вечерняя. Встречи со старцами, блаженными и просто добрыми людьми»
Сайт «Ветрово»
30 июля 2026