col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Илья Венявкин. Культ Сталина в СССР

Фёдор Решетников. Сталин на фоне башни Московского Кремля. 1948. Фрагмент

22 апреля 1936 года Корней Чуковский записал в дневник:

«Вчера на съезде (Пятый съезд ВЛКСМ) сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды (ря­дом со мной было свободное место). Вдруг появляются Каганович, Во­рошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН сто­ял, немного утомленный, задумчивый и вели­чавый. Чув­ствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотво­ренные и смеющиеся лица. Видеть его, просто видеть для всех нас было сча­сть­ем. К нему все время обращалась с какими-то разго­во­рами [известная стахановка] Демченко. И мы все ревновали, завидо­вали, — счастливая! Каждый его жест вос­при­нима­ли с благого­вением. Никогда я даже не счи­тал себя способным на такие чувст­ва. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал ауди­тории с пре­лестной улыб­кой, все мы так и зашептали: „Часы, часы, он показал часы“, — и потом, расходясь, уже возле веша­лок вновь вспо­минали об этих часах. Пастер­нак шептал мне все время о нем востор­женные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: „Ах, эта Демченко, засло­няет его!“ (На ми­нуту.) Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью».

Историки до сих пор спорят о том, что именно имел в виду Чуковский и на­сколько корректно он передал чувства Пастернака. Однако вряд ли кто-то возь­мет­ся отрицать, что почти религиозно-экстатическая реакция на выступ­ления или появления Сталина на публике была для советского общества 1930-х годов явлением вполне типичным. Как такая реакция стала возможной? Откуда воз­ник и как функционировал культ Сталина в предвоенной советской культуре?

В 1956 году Никита Хрущев выступил с докладом, в котором разоблачил культ личности Сталина. С тех пор словосочетание «культ личности» неоднократно использовалось в качестве эвфемизма, обозначающего пороки сталинской эпохи. Хрущеву было важно показать, что сами по себе славословия в адрес вождя, террор и диктатура были связаны не с особенностями большевизма как систе­мы, а с изъянами личности Сталина. Эту логику восприняли многие исследова­тели, искавшие ключ к пониманию сталинского режима в психо­био­графии вождя. В их изложении Сталин предстает мнительным параноидаль­ным тира­ном, охваченным манией величия.

Другие историки сталинизма, наоборот, отмечали, что культ диктатора был заложен в самом основании большевизма и не был системным сбоем. Согласно марксистской доктрине, отдельная личность не имела принципиального значе­ния, главные роли на авансцене истории играли вступившие в борьбу классы. Борьба эта должна была с неизбежностью закончиться победой пролетариата. Однако в России начала ХХ века пролетариата как класса фактически не суще­ст­вовало, и теоретикам большевизма пришлось придумать концепцию пар­тии — авангарда пролетариата, которая на время, необходимое для появления пролетариата, берет на себя диктаторскую власть в стране. На практике дикта­тура партии очень быстро превратилась сначала в диктатуру узкой группы партийных лидеров, а потом и одного лидера.

Культ личности не был уникальным изобретением сталинизма: аналогичные культы возникли в первой половине ХХ века во многих странах мира. Истори­ки, сравнивающие сталинизм с опытом других стран, говорят о том, что воз­ник­новение культа можно объяснить и вполне прагматическими интересами правящего класса. К началу 1930-х годов партийные идеологи почувствовали, что язык марксистских абстракций плохо усваивается обществом, и переклю­чи­­лись на разработку более понятной идеологии, использующей идеи народа, традиции, вождя как лидера нации. Отчасти оправданность такого подхода подтверждают и некоторые высказывания самого Сталина. Так, в 1935 году Мария Сванидзе, входившая в семейный круг вождя, записала в дневник свой разговор со Сталиным: «Он как-то сказал об овациях, устраиваемых ему, — наро­ду нужен царь, т. е. человек, которому они могут поклоняться и во имя кото­рого жить и работать».

Культ личности был одним из важнейших политических механизмов советской власти. Исправная работа этого механизма была невозможна без отстроенной инфраструктуры производства культа — и именно этим во многом объясняется то внимание, которое советская власть уделяла искусству. Культура таким об­ра­­зом превращалась в политику, а журналисты, режиссеры, писатели, худож­ники, скульпторы и партийные идеологи — в служащих, занимавшихся делом государственной важности — созданием культа.

Культ Сталина возник не на пустом месте и прошел через несколько этапов, прежде чем достиг своего пика в конце 1930-х годов. Сразу же после прихода к власти большевики начали бороться с религиозными культами, но не просто разрушали существовавшие до них символы и ритуалы, а создавали на их месте новые, советские. Важнейшим событием для советской культуры 1920-х годов стала смерть Владимира Ленина, после которой в считаные недели возник его полномасштабный культ: Петроград был переименован в Ленинград, во многих городах появились памятники Ленину, на Красной площади был построен Мав­золей, где в саркофаге со стеклянной крышкой лежало забальзамированное тело вождя. Вскоре Владимир Маяковский написал поэму «Владимир Ильич Ленин», которая разошлась на хрестоматийные цитаты: «Ленин и теперь живее всех живых», «Партия и Ленин — близнецы-братья», «Самый человечный чело­век». В тексте Маяковского, как и во многих других откликах на смерть вождя, Ленин представал пророком, сумевшим воплотить многовековую мечту чело­ве­чества.

В середине 1920-х культы разной силы и масштаба возникли и вокруг осталь­ных видных большевиков: по стране прошла волна переименований, в резу­ль­тате которой Гатчина превратилась в Троцк, Елисаветград —в Зиновьевск, а Царицын — в Сталинград. Впрочем, по мере того как Сталин разделывался со старыми большевиками, города, носящие их имена, исчезали с карты и на ней появлялись имена тех, кто поддержал Сталина во внутрипартийной борьбе, — Кирова, Орджоникидзе, Ворошилова.

К концу 1920-х годов Сталин избавился от всех конкурентов в борьбе за ли­дерство внутри партии и превратился в единовластного правителя страны. В этот же момент он решился на беспрецедентную по масштабу программу насильст­венного преобразования страны. В 1928 году был объявлен план первой пяти­летки, ставивший задачу ускоренной индустриализации страны. В 1929 году, названном Сталиным «годом великого перелома», началась сплошная коллек­тивизация, которая должна была поставить под контроль государства все сель­ское хозяйство в стране и дать средства для индустриали­зации. По своему воз­действию на общество эти события можно сравнить с революцией или гра­ждан­ской войной.

Партийные идеологи почувствовали, что такие радикальные действия нужда­лись в дополнительной легитимации, и развернули кампанию по возвеличива­нию Сталина. 21 декабря 1929 года вождь отмечал свое 50-ле­тие, и советские газеты обрушили на читателей шквал материалов про Ста­лина. На следующий день все материалы вышли отдельной брошюрой. Вот как описал ее в своем дневнике партийный функционер Александр Соловьев:

«В ней 270 страниц. На 13 страницах помещен перечень приветствий област­ных, окружных, районных и низовых парторганизаций, не менее 700 приветст­вий. <…> Кричащие лозунги: „Вождю мирового проле­та­риата“, „Вождю револю­ционной мировой партии“, „Испытанному вождю“, „Вождю мирового Октя­бря“, „Вождю побеждающего соци­ализма“, „Беспощадному борцу за чистоту ленинской линии“, „Бойцу пролетарской мировой революции“, „Организатору Союза Республик“».

После этого советская идеологическая машина застыла в нерешительности: сам Сталин не выступил с разъяснением того, как он видит дальнейшее развитие своего культа, а проявлять самодеятельность было опасно. Риск отчасти был вызван и тем, что обстоятельства дореволюционной жизни Сталина на тот мо­мент оставались практически неизвестными публике, а канонического жиз­не­описания Сталина не существовало.

Неопределенность закончилась в 1934 году. Первого января газета «Правда» вышла с очерком известного партийного идеолога Карла Радека «Зодчий со­ци­а­листического общества». Очерк был написан в виде воображаемой лекции, прочитанной в 1967 году в Школе межпланетарных сообщений в пятидесятую годовщину Октябрьской революции. Лекция была посвящена истории победы социализма, а главным героем лекции выступал Сталин. В кульминационном пассаже очерка Сталин с соратниками стоял на Мавзолее, окруженный морем людей:

«К сжатой, спокойной, как утес, фигуре нашего вождя шли волны люб­ви и доверия, шли волны уверенности, что там, на Мавзолее Ленина, собрался штаб будущей победоносной мировой революции».

Очерк стал своеобразным прологом к XVII съезду партии, названному газетами «съездом победителей». На нем Сталин подвел итоги первой пятилетки, наме­тил задачи на следующую и объявил, что в СССР построен фундамент социа­лиз­ма. После этого на страницы центральной прессы хлынул поток «сталини­аны». Газеты стали печатать произведения народных сказителей — например, даге­станского ашуга Сулеймана Стальского, казахского акына Джамбула Джа­баева. В их стихах и песнях личности авторов растворялись, и восхваления Сталина подавались как идущие от самого народа.

Особую роль в производстве культа играла Грузия. В начале 1930-х годов самой влиятельной фигурой в коммунистическом руководстве Закавказья стал став­ленник Сталина Лаврентий Берия, который взял в свои руки сбор всех доку­мен­­тов, относящихся к революционной молодости вождя. В 1935 году Берия под своим именем выпустил книгу «К вопросу об истории большевистских орга­­низаций в Закавказье», а через два года последовал сборник воспоминаний и документов «Батумская демонстрация 1902 года». Обе эти книги показывали, что с самых первых годов ХХ века совсем еще молодой Сталин играл роль чуть ли не единственного лидера и идеолога революционной борьбы на Кавказе.

Именно грузинские поэты (Паоло Яшвили, Николоз Мицишвили) первыми из со­ветских писателей первого ряда опубликовали свои стихи, прославляющие Сталина. Эти стихи хорошо звучали по-русски благодаря переводу Бориса Пастернака:

Как коммунизма имя, так и твой
Звук имени стал словом обихода,
Как слово «хлеб», «река» и громовой
Клич «Лилео»: гимн солнцу над природой.

Хотя, принадлежащий всем краям,
Ты всюду станешь страждущих скрижалью,
Будь гордостью еще особой нам
И нашей славой, человек из стали.

Все последующие годы, вплоть до 60-летия вождя в 1939 году, шло нарастание потока сталинианы, который равномерно захватывал все жанры и виды искус­ства. Сначала вышла биография Сталина, написанная Анри Барбюсом, с гово­ря­щим названием «Сталин. Человек, через которого раскрывается новый мир». Затем Сталин как персонаж появился в игровых фильмах, посвященных рево­люции. Наконец, в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной вы­ставке поя­вился 25-метровый памятник вождя работы скульптора Сергея Меркурова.

Советская культура к этому моменту была уже полностью подчинена государ­ству и управлялась централизованно, как фабрика или комбинат, поэтому боль­шое значение для формирования канона имели разные конкурсы, вы­став­ки и премии. Авторы идеологически верных работ, посвященных вождю, удо­стаивались государственных наград или иных знаков внимания — и вся куль­тура получала сигнал, в какую сторону двигаться.

Попробуем обобщить содержательную часть возникшего в 1930-е годы канона и для удобства описания возьмем художественную литературу. Во-первых, поя­вился кано­нический набор эпизодов биографии Сталина, кото­рый подле­жал художест­вен­ному осмыслению: детство в Грузии, участие в ре­во­люци­онном движении на Кавказе, испытание тюрьмами и ссылками, со­учас­тие на равных с Лениным в революции 1917 года, стратегическое руковод­ство Красной армией во время обороны Царицына, клятва над гробом Ленина, дарование советскому народу Конституции. Все значительные произведения сталинианы так или иначе вращались вокруг этих эпизодов из жизни вождя.

Во-вторых, сформировался набор устойчивых характеристик самого Сталина и связанных с ними смысловых рядов. Сталин уподоблялся явлениям природы. Например, солнцу, чьи лучи достига­ют самых дальних концов страны и всюду несут тепло и радость. Так же дейст­вовала сталинская улыбка, забота, слова. Сталин изо­бра­жался отцом нации — одновременно строгим и добрым, не­ус­тан­­но дума­ю­щим о благе каждого советского гражданина. Сталина называли «человеком из народа». Он одновременно понятен всем и каждому и при этом вобрал все лучшие свойства всех советских людей. На мно­гих картинах и во мно­гих текстах Сталин одет в шинель обычного сол­дата. Он лишь рядовой в армии строителей коммунизма.

Канонический Сталин был учеником Ленина, но и сам был учителем. Он по­знал все премудрости марксизма и поднялся на недосягаемую теоретическую высоту. Сталин представал садовником, заботливо выращивающим вокруг себя людей. Он в конечном счете демиург, способный трансформировать реаль­ность. Наконец, Сталина объявили вождем и пророком. Он единственный мог вести Советский Союз в светлое будущее.

Отдельной темой, сквозившей во многих литературных произведениях, по­свя­щенных Сталину, была невозможность его непосредственного изображения: Сталин был слишком велик и возвышен, чтобы автор мог надеяться словами выразить сущность вождя. В этих текстах Сталин представал величайшей за­гад­кой, которая требовала все новых и новых интерпретаций, но ни в коем случае не могла быть разгадана. Особое значение приобретали малейшие бы­то­вые детали, связанные со Сталиным: часы, которые Сталин показал ауди­то­рии на съезде 1936 года, так увлекли Чуковского потому, что тоже могли быть очередной подсказкой, помогающей разгадать великую тайну.

В особой ситуации находились художники, фотографы и кинематографисты, которые в силу специфики своего искусства должны были в реалистической манере, как это предписывал метод социалистического реализма, изображать Сталина. В формировании визуального канона важнейшую роль играли газет­ные изображения Сталина, которые сформировали репертуар поз вождя и пра­вил расположения его фигуры в пространстве художественного произведения.

Принципы вертикальной властной иерархии советского общества были пере­ведены на язык живописи и фотографии. Любое изображение Сталина должно было с композиционной точки зрения занимать доминирующее место: Ста­лин был в центре, а остальные фигуры расходились от него кругами (если речь шла о многофигурной композиции, то все взоры могли быть обращены на вож­дя), либо он возвышался над остальными, либо был самой крупной фигурой ком­позиции (иногда и то, и другое, и третье одновременно). В этом контексте по­нятна досада Чуковского на стахановку Демченко: она нарушила привычную композицию и заслонила вождя.

Чаще всего вождя изображали во время одного из ритуалов власти: Сталин стоял на трибуне Мавзолея, выступал с речью на съезде или приветствовал зал с трибуны. Сталин редко изображался в состоянии активного действия; глав­ным был его взгляд — спокойный, задумчивый, волевой и направленный вдаль, туда, где должно было находиться светлое будущее коммунизма, которое ему удавалось увидеть с пророческой ясностью.

Сегодня многие проявления сталинского культа могут показаться примитив­ны­ми и навязчивыми. Такими они казались и некоторым людям в 1930-е го­ды. Однако это критическое отношение к продуктам культа у многих советских интеллектуалов не распространялось на фигуру самого Сталина. Отвергая без­дарную продукцию культа, они самостоятельно пытались осмыслить феномен сталинского величия. Многие из этих произведений, обращавшихся к Сталину, или были опубликованы в 1930-е и почти сразу же забыты, или дошли до ши­ро­­кого читателя только во время горбачевской перестройки. Посвященные Сталину стихи Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Николая Бухарина, пьеса Михаила Булгакова «Батум» и значительный пласт в полном объеме еще не выявленных произведений и художественных замыслов, связанных со Ста­ли­ным, формируют второй, скрытый корпус сталинианы, без которого наше понимание культа останется неполным.

Чуть ли не каждого значительного советского интеллектуала связывала со Ста­ли­ным своя история отношений. У каждого из них была с ним или личная встреча, или телефонный разговор. О многих произведениях Сталин оставил свой устный или письменный отзыв. Каждое из этих событий сыграло судьбо­носную роль в жизни конкретного писателя, режиссера или художника: кого-то вмешательство Сталина избавило от общественной травли; кому-то помогало спасти родственника или друга; для кого-то, наоборот, могло означать неглас­ный запрет на творчество. Каждой своей реакцией Сталин демонстративно дистанцировался от официального газетного языка и показывал, что он сам мудрее и проницательнее, чем выстроенная им система.

Кроме того, возможность прямой коммуникации со Сталиным вкупе с высоким статусом искусства в Советском Союзе наводила многих писателей на мысль о том, что между художником и вождем существует незримая связь. Политика обнаруживала родство с творчеством: радикальные социальные эксперименты уподоблялись художественным акциям. Этой теме посвящено стихотворение Бориса Пастернака 1935 года «Мне по душе строптивый норов», опубликован­ное в газете «Известия». Его лирический герой, поэт, не мыслит себя без соот­несения с кремлевским вождем:

И этим гением поступка
Так поглощен другой, поэт,
Что тяжелеет, словно губка,
Любою из его примет.
Как в этой двухголосной фуге
Он сам ни бесконечно мал,
Он верит в знанье друг о друге
Предельно крайних двух начал.

Большинство советских интеллектуалов 1930-х составляли те, кто уцелел во вре­мя Гражданской войны и не уехал в эмиграцию. Они в целом приняли идею большевистской революции как необходимой очистительной бури и не го­товы были так быстро расстаться с надеждами на построение нового справедливого общества. Тем более что сложившийся культ усиливал иллю­зию, что все недостатки системы не имели отношения лично к Сталину, а значит, могли быть исправлены.

Особое значение имел и международный контекст. На фоне затяжной эконо­миче­ской депрессии, поразившей развитые страны Запада, и набиравшего в Германии и Италии силу фашизма сталинизм выглядел чуть ли не един­ствен­но возможной исторической альтернативой. Многократно усиленные пропагандой успехи в индустриализации страны и установлении социального равноправия позволяли если не полностью оправдать массовый террор, то хотя бы представить его неизбежным злом, необходимым, чтобы выстоять в надви­гаю­щейся мировой войне.

Наиболее ярко это чувство выражено в «Поэме о Сталине», написанной Нико­лаем Бухариным 

в конце 1936 года, в ожидании ареста. Поэма состоит из се­ми песен, последняя из них называется «Трубные сигналы» и рисует апокалип­тическую картину решающей битвы сил света и тьмы.

Трубит труба времен. И на пороге
Годов решающих, среди друзей без счета,
Средь миллионов толп, средь армий, средь героев,
Стоит наш Сталин, наш любимый полководец,
Готовый взмыть на крыльях к солнцу битв,
Трубит труба времен. И громкий клич несется:
«Веди нас в новый бой, коль недруг нападет!»
И мудро смотрит вдаль, пытливым взором глядя
На полчища врагов, великий Сталин.

Более поздние рукописи свидетельствуют, что Бухарин не изменил своих взглядов даже и перед лицом неминуемой смерти: поверить, что его жертва будет оправдана грядущим судом истории, оказалось проще, чем допустить мысль, что идеалы революции преданы, а руководство страной перешло в руки диктатора, уничтожавшего людей ради сохранения личной власти. Сила соз­дан­ного культа оказалась настолько мощной, что и более чем через 60 лет после смерти Сталина значительная часть российского общества отказывается осудить преступления советского режима.

Чувство, которое Чуковский испытал на съезде в 1936 году, и было главным продуктом советской культуры 1930-х годов. Опыт ХХ века показал, что пер­сональные культы, дополненные неограниченным насилием, могут гораздо эффективнее, чем абстрактные доктрины, мобилизовать общество на под­держку тоталитарных режимов. Искусству в этом страшном производстве отводи­лась одна из главных ролей: без тысячи стихов, песен, картин и бюстов Ста­лина его власть не могла бы оставаться настолько прочной. Сталинизм одно­временно и уничтожал художника, и наделял его неслыханной властью. Правда, этой властью он должен был воспользоваться предзаданным способом: убедить свою аудиторию, что есть только один способ получить билет в свет­лое будущее — полностью довериться лидеру-пророку.

Илья Венявкин
Arzamas

Заметки на полях

  • Фёдор Решетников известный живописец родился в селе Сурско-Литовское Днепропетровской области , в семье потомственных иконописцев , его старший брат Василий расписывал храмы . В этом же селе проживал и служил брат моей бабушки священник Косьма ( Григорьев) расстрелян в 5 ноября 1937 года .

  • Каждый из братьев выбрал свой путь, своё служение. Марина, а Вы можете рассказать о брате бабушки?

  • К сожалению знаю крупицы информации , это родные по линии отца ( папа умер и родствеников по его линии в тоже не осталось) .Знаю что родился Кузьма Онисимович (о.Косьма)в 1901 году в селе Сурско-Литовское , когда его арестовали ему было 36 лет , до закрытия храма большевиками в 1935 году служил в селе Анно-Зачатьевка . Когда остался без парафии перебрался с семьёй в своё родное село . 22 сентября 1937года о. Косьму арестовали( за контрреволюционную деятельность) , а 5 ноября расстреляли . Осталились жена и двое сыновей , у них тоже была трагическая судьба.

  • Упокой, Господи, душу раба Твоего, убиенного иерея Космы! Брат моего прадедушки, священник Горицкого Воскресенского монастыря Василий Надпорожский, был выслан в 1930 году как «служитель религиозного культа». Его родная сестра Лидия была монахиней этого монастыря. Ей удалось избежать гибели (многие горицкие монахини были расстреляны и, страшно сказать, утоплены). Она доживала век у родных в Белозерске. По словам очевидцев, «соблюдала привитый ей в монастыре образ жизни, никогда не ела ничего мясного и скоромного, была меньше мухи, сидела в уголке и вязала носки-варежки». Так жаль, что мало что можно узнать о родных. Архив Горицкого Воскресенского монастыря был уничтожен.

  • Я думаю Ольга Сергеевна , что молитвами этих верных чад Церкви Христовой держится наш мир , и я грешная чувствую эту поддержку , иначе без преувеличения ,давно уже б погибла.

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Благословенный час

Новый поэтический сборник иеромонаха Романа

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга прозы иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок