col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Святитель Василий Великий. К юношам о том, как получать пользу из языческих сочинений

14 января — день памяти святителя Василия Великого

Василий Великий Мно­го у ме­ня по­буж­де­ний по­со­ве­то­вать вам, ча­да, что при­знаю луч­шим, и что, как уве­рен, ес­ли при­ме­те, бу­дет вам по­лез­но. И на­сто­я­щий мой воз­раст, и упраж­не­ние во мно­гих уже де­лах, и дос­та­точ­ное из­ве­да­ние вся­ких и все­му на­у­ча­ю­щих пе­ре­мен сде­ла­ли ме­ня опыт­ным в де­лах че­ло­ве­чес­ких; по­че­му ед­ва всту­пив­шим в жизнь мо­гу ука­зать как бы са­мый бе­зо­пас­ный путь. При том, по ес­тест­вен­ному сродст­ву, я – пер­вый для вас по­сле ро­ди­те­лей; почему, не меньше отцов, и сам имею к вам благорасположение и о вас думаю, если только не ошибаюсь в мнении своем, что, видя меня, не желаете видеть родителей. Поэтому, если охотно примете слова мои, будете во втором ряду похваляемых Гезиодом; а в противном случае, хотя бы и не сказал я ничего неприятного, сами припомните стихи, в которых он говорит: «превосходен» тот, кто сам собою усматривает потребное; «хорош» и тот, кто следует указаниям других; но кто не способен ни к тому, ни к другому, тот вовсе бесполезен.

Не дивитесь же, если вам, которые каждый день ходите к учителям и с уважаемыми мужами древности беседуете посредством оставленных ими сочинений, скажу, что сам собою нашел я нечто более полезным. О сем-то самом и хочу дать вам совет, а именно, что не должно, однажды навсегда предав сим мужам кормило корабля, следовать за ними, куда ни поведут, но заимствуя у них все, что есть полезного, надобно уметь иное и отбросить. А что же это такое и как это различать, сему и научу, начав так.

Мы полагаем, дети, что настоящая жизнь человеческая вовсе ничего не значит; совершенно не почитаем и не называем благом того, что доставляет нам совершенство в этой только жизни. Ни знаменитости предков, ни крепости, красоты и величия тела, ни почестей от всех людей, ни самого царства, ни всего прочего, что ни наименуют из человеческого, не признаем великим, даже достойным желания, и не обращаем взора на тех, кто имеет сие, но простираем надежды далее, и все делаем для приуготовления себе другой жизни. Поэтому, что к оной споспешествует нам, о том говорим, что должно любить сие и домогаться сего всеми силами, а что не переходит в оную, то – презирать как ничего не стоящее.
  
Что же это за жизнь, где и как будем проводить ее? – и говорить о сем потребовалось бы долее, чем сообразно с настоящим намерением, и слушать это должны были бы люди более вас возрастные. Впрочем, может быть, достаточно покажу вам это, сказав, что если кто обымет словом и совокупит воедино все счастие людей со времени их существования, тот найдет, что это не равняется и малейшей части благ той жизни, а напротив того, все здешние блага гораздо больше отстоят достоинством от малейшего из тех благ, чем тень и сновидение скуднее действительности. Лучше же сказать (употреблю пример более близкий), сколько душа во всем досточестнее тела, столько же и разности между тою и другою жизнию.

В эту жизнь вводят нас, конечно, Священные Писания, образующие нас посредством учений таинственных; но пока, по возрасту, не можем изучить глубину смысла их, мы и в других писаниях, не вовсе от них далеких, упражняем на время духовное око, как в некоторых тенях и зерцалах, подражая упражняющимся в деле ратном, которые, приобретя опытность в ловком движении рук и ног, выгодами этой игры пользуются в самых битвах. И мы, конечно, должны держаться той мысли, что нам предлежит подвиг, важнейший всех подвигов, – подвиг, для которого все должны сделать, для приготовления к которому надобно трудиться по мере сил, беседовать и с стихотворцами, и с историками, и с ораторами, и со всяким человеком, от кого только может быть какая-либо польза к попечению о душе. Красильщики назначенные к окраске приготовляют сперва особыми способами, и потом наводят цвет, пурпуровый или другой какой; подобным образом и мы, чтобы добрая слава наша навсегда оставалась неизгладимою, посвятив себя предварительному изучению сих внешних писателей, потом уже начнем слушать священные и таинственные уроки, и как бы привыкнув смотреть на солнце в воде, обратим, наконец, взоры к самому свету. Поэтому, ежели между учениями есть какое взаимное сродство, то познание их будет нам кстати. Если же нет сего сродства, то изучать разность учений, сличая их между собою, немало служит к подтверждению лучшего учения.

Но чему уподобив каждое из сих учений, можем составить себе их образ? Конечно, собственное превосходство дерева – изобиловать зрелыми плодами; но оно носит на себе и некоторое украшение – листы, колеблющиеся на ветвях; так и в душе истина есть преимущественный плод, но не лишено приятности и то, если облечена душа внешнею мудростию, как листьями, которые служат покровом плоду и производят не неприличный вид. Почему говорится, что и тот славный Моисей, которого имя за мудрость у всех людей было весьма велико, сперва упражнял ум египетскими науками, а потом приступил к созерцанию «Сущего». А подобно ему, и в позднейшие времена о премудром Данииле повествуется, что он в Вавилоне изучил халдейскую мудрость и тогда уже коснулся Божественных уроков.

Однако достаточно сказано о том, что сии внешние науки не бесполезны для душ; теперь следует сказать, в какой мере должно вам изучать их. Во-первых, у стихотворцев (начну с них), поелику они в сочинениях своих не одинаковы, не на всем по порядку надобно останавливаться умом, но, когда пересказывают вам деяния или изречения мужей добрых, надобно их любить, соревновать им и, как можно, стараться быть такими же. А когда доходит у них речь до людей злонравных, должно избегать подражания сему, так же затыкая уши, как Одиссей, по словам их, заградил слух от песней сирен. Ибо привычка к словам негодным служит некоторым путем и к делам. Посему со всяким охранением надобно оберегать душу, чтобы, находя удовольствие в словах, незаметно не принять чего-нибудь худого, как иные с медом глотают ядовитые вещества. Поэтому не будем хвалить стихотворцев, когда злословят, насмехаются, представляют влюбленных и упивающихся или когда ограничивают блаженство раздольным столом и разгульными песнями. Всего же менее будем внимать им, когда говорят что-нибудь о многих богах, и притом разномыслящих. У них брат в раздоре с братом, отец – с детьми, и у детей опять скрытная война с родителями. А прелюбодеяния богов их, любовные похождения и явные студодеяния, особенно же главы и правителя всех Дия, каким сами они называют его, как такие дела, которые и о скотах без стыда не стал бы рассказывать иной, предоставим лицедеям. То же самое могу сказать и об историках, особенно, когда пишут они историю для развлечения слушателей. И ораторам не будем подражать в искусстве лгать. Ибо ни в судах, ни других делах не прилична ложь нам, избравшим прямой и истинный путь жизни, – нам, которым предписано законом даже и не судиться.

Напротив того, займем лучше у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. Ибо как для других наслаждение цветами ограничивается благовонием и пестротою красок, а пчелы сбирают с них и мед, так и здесь, кто гоняется не за одною сладостию и приятностию сочинений, тот может из них запастись некоторою пользою для души. Поэтому, во всем уподобляясь пчелам, должны вы изучать сии сочинения. Ибо и пчелы не на все цветы равно садятся, и с тех, на какие сядут, не все стараются унести, но, взяв, что пригодно на их дело, прочее оставляют нетронутым. И мы, если целомудренны, собрав из сих произведений, что нам свойственно и сродно истиною, остальное будем проходить мимо. И как срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вредного.

Поэтому в самом начале нужно рассмотреть каждую из наук и приспособить ее к цели, по дорической пословице: «Водя мелом по снурку». И поелику до нашей жизни надобно достигать с помощию добродетели, а в похвалу ей многое сказано стихотворцами, многое историками и еще гораздо более мужами любомудрыми, то на такие особенно сочинения должны обращать внимание. Ибо не малая польза, если души юношей осваиваются и свыкаются с добродетелию, потому что наставления такого рода, по нежности душ, напечатлеваясь глубоко, остаются в них неизгладимыми. Ужели предположим, что Гезиод с другою какою мыслию, а не в поощрение юношей к добродетели, написал следующие, всеми повторяемые стихи? «Не гладок и неприступен в начале, крут и с многим потом и трудом совершается тягостный путь, ведущий к добродетели. Поэтому не всякий может вступить на него, по причине крутизны, а вступив, нелегко дойти до вершины. Но кто стал вверху, тот видит, что путь гладок и прекрасен, легок и удобен и приятнее другого пути, ведущего к пороку, на который недолго вступить, по причине его близости», как говорит тот же самый стихотворец. Ибо мне кажется, что написал он сие не с другим намерением, но поощряя нас к добродетели и всех убеждая быть добрыми, чтобы мы, расслабев для трудов, не отказались идти к цели. Так, если бы и другой кто восхвалял подобным образом добродетель, примем его слова, как руководствующие нас к тому же.

А слышал я у одного искусно изучившего мысли стихотворца, что как все стихотворение Омирово[1] есть похвала добродетели, и все у Омира, кроме придаточного, ведет к сей цели, так не менее к сему же клонится и то место, где Омир представил, что вождь кефалленян спасся нагим от кораблекрушения[2], и что сперва царица, когда надлежало бы ей застыдиться, увидев его нагим, при самом его появлении, ощутила к нему уважение; потому что стихотворец представил его вместо одежды украшенным добродетелию; потом и прочие феакеане столько почли его достойным, что, оставив роскошь, в какой жили, стали все на него смотреть и ему подражать, и ни один феакеанин ничего более не желал тогда, как соделаться Одиссеем, и притом спасшимся от кораблекрушения. В этом месте, как говорил истолкователь стихотворцевой мысли, Омир, едва не вслух всем вопия, говорит: «О добродетели должно стараться вам, люди; она и с претерпевшим кораблекрушение спасается от потопления, и на суше доведенного до наготы кажет более досточестным, нежели счастливых феакеан». Такова-то добродетель! Другие стяжания не более принадлежат своим владетелям, как и всякому другому, подобно тому, как кость в игре выпадает и той, и другой стороной; одно стяжание неотъемлемо – это добродетель; она принадлежит человеку и при жизни, и по смерти.

Посему-то, как кажется, и Солон говорит богатым: «А мы не променяемся с ними богатством добродетели, потому что оно всегда постоянно, а имуществом людей владеет то тот, то другой». Подобно сему и то место у Феогнида, где он говорит, что «Бог (какого Бога он ни разумел) наклоняет людям то ту, то другую чашку у весов, чтобы им то богатеть, то ничего не иметь». Да и хийский софист Продик, в одном месте своих сочинений, сходно с сим любомудрствовал о добродетели и пороке. И в его слова надобно вникнуть умом, потому что он человек не презрения достойный. Говорится же у него там, сколько помню его мысль, потому что слов не знаю, кроме того, что сказано это просто, не мерною речью: когда Иракл, будучи очень молод, и в таком же почти возрасте, в каком теперь вы, рассуждал, на какой ему обратиться путь, на тот ли, который чрез труды ведет к добродетели, или на другой легчайший, подошли две женщины; а это были добродетель и порок, потому что, хотя они и молчали, но различие тотчас выказывалось в наружности. У одной красота была подготовлена с помощию притираний; она дышала роскошью; неотлучно водила с собою целый рой удовольствий, старалась привлечь к себе Иракла. Другая была худощава, неубрана, смотрела пристально и выражала в себе иное тому подобное, потому что обещала не что-нибудь легкое и приятное, но тысячи трудов, подвигов и опасностей везде – и на суше, и на море. А награда за это такова, что можно стать богом, как выразился Продик. И Иракл последовал, наконец, за сею женщиною. И все почти сколько-нибудь заслуживающие внимание по мудрости, каждый по мере сил, в сочинениях своих более или менее распространялись в похвалу добродетели; им должно верить, и надобно стараться в самой жизни выразить их учения. И кто любомудрие, заключающееся у других в словах, оправдывает делом, тот «один жив; прочие же только движущиеся тени»[3].

Мне кажется, что такой образ действий походит на то, как если бы живописец подражал чему-нибудь дивному, например, красоте человека, и человек действительно был таков, каким тот представил его на картине. Ибо с жаром хвалить добродетель пред людьми, вести о ней длинные речи, а наедине предпочитать целомудрию удовольствие, и справедливости – прибыток, назвал бы я подражанием тем, которые лицедействуют на зрелище и часто выходят представлять царей и владельцев, не будучи не только ни царями, ни владельцами, но даже, может быть, и свободными. Притом, играющий на лире не охотно согласится, чтобы лира у него была не настроена; и начальник лика[4] не захочет иметь у себя такой лик, который бы не пел как можно согласнее. Таким образом, каждый сам с собою будет в разладе, представит жизнь не соответствующую словам, будет говорить словами Еврипида: «Язык у меня клялся, а сердце не участвовало в клятве», и виноват будет в том, что кажется добрым вместо того, чтобы быть таким. Но если поверить Платону, это крайний предел несправедливости – казаться справедливым, не будучи таким.

Поэтому так будем принимать сочинения, в которых заключаются правила добродетели. Поелику же и доблестные деяния древних мужей или соблюлись до нас в непрерывной памяти людей, или сохранены в сочинениях стихотворцев и историков, то не лишим себя и отсюда происходящей пользы. Например, некто в народном собрании злословил Перикла, но он не обращал на то внимания, и целый день продолжалось, что один осыпал другого ругательствами, а другой нимало о том не заботился. Потом, вечером уже и когда смерклось, этого человека, едва прекратившего брань, Перикл проводил с светильником, чтобы не даром пропало у него упражнение в любомудрии. Еще кто-то, рассердившись, грозил смертию Евклиду мегарскому и клялся в этом. Но Евклид сам дал клятву, что умилостивит его и заставит прекратить свое к нему нерасположение. Как хорошо, если приходят на память таковые примеры человеку, когда он одержим уже гневом! Ибо не должно верить трагедии, которая без рассуждения говорит: «Раздражение вооружает руку на врагов». Напротив того, всего лучше вовсе не приходить в раздражение. Если же это трудно, то по крайней мере, удерживая раздражительность рассудком, как уздою, надобно не дозволять выходить ей за пределы.

Но возвратим слово назад к примерам доблестных мужей. Некто, нещадно нападая на Софронискова сына, Сократа, бил его в самое лицо, а он не противился, но дозволил этому пьяному человеку насытить свой гнев, так что лицо у Сократа от ударов уже опухло и покрылось ранами. Когда же тот перестал бить, Сократ, как сказывают, ничего другого не сделал, а только, как на статуе пишут имя художника, написал на лбу: «Делал такой-то»; и тем отмстил. Поелику это указывает на одно почти с нашими правилами, то утверждаю, что весьма хорошо подражать таким мужам. Ибо этот поступок Сократа сходен с заповедью, по которой ударяющему по ланите должен ты подставить другую (Мф. 5:39), – в такой мере надобно мстить за себя! А поступок Перикла или Евклида сроден с заповедью: терпеть гонителей и кротко переносить гнев их; и с заповедью: желать добра врагам, а не проклинать их (Мф. 5:44). Посему предварительно обученный сему не будет не верить заповедям, как чему-то невозможному. Не умолчу и о поступке Александровом. Александр, взяв в плен дочерей Дария, о которых засвидетельствовано, что красота их была удивительна, не удостоил и видеть их, считая постыдным – победителю мужей уступать над собою победу женщинам. Ибо это указывает на одно с заповедью, что воззревший на женщину для услаждения, хотя и не совершит прелюбодеяния самим делом, но за то, что допустил в душу желание, не освобождается от вины (Мф. 5:28). О поступке же Клиния, одного из близких Пифагору, трудно поверить, чтобы сходство его с нашими правилами было делом случая, а не тщательного подражания. Что же сделал Клиний? Дав клятву, мог он избежать потери трех талантов; но лучше заплатил их, чем стал клясться, хотя клятва его была в деле справедливом. Он как будто, представляю я, слышал ту заповедь, которая запрещает нам клятву (Мф. 5:33-37).

Но возвратимся опять к тому же, что сказано в начале, – а именно, что не все по порядку надобно нам брать, а только полезное. Ибо стыдно, вредное в пище отвергать, а в науках, которые питают нашу душу, не делать никакого разбора, но, подобно весеннему ручью, увлекая за собою все встречающееся, нагружать тем душу. И какой в этом расчет, если кормчий не безрассудно отдается ветрам, но направляет ладью в безопасное место, и стрелок бросает стрелу в цель, и медник, и плотник стремятся к концу, сообразному с их искусством, а мы останемся ниже и этих рабочих, имея возможность разуметь свое дело? И у ремесленников работа их имеет цель; а для жизни человеческой нет будто цели, смотря на которую должно все делать и говорить тому, кто не намерен совершенно уподобиться бессловесным? В таком случае, совершенно подобно неоснащенным кораблям, никакому уму не вверив кормила души, будем без цели туда и сюда носиться по жизни. Но и в состязаниях телесными силами, а если угодно, и на музыкальных орудиях, упражняются в тех именно подвигах, за которые предложены венцы, а никто, упражняющийся в борьбе, также в кулачном бою и борьбе вместе, не станет учиться играть на гуслях или на свирели. По крайней мере, не делал так Полидам, но пред олимпийским подвигом останавливал он на бегу колесницы и тем укреплял свои силы. И Милон не сходил с намазанного маслом щита, когда стаскивали его, противился не меньше, чем статуи, припаянные свинцом. Вообще у них упражнения были приготовлением к подвигам. А если бы, оставив усыпанное песком поприще и телесные упражнения, занялись бряцаниями Марсия или фригийского Олимпа, то ужели бы получили венцы и славу, а не бежали прочь, чтобы не насмеялись над ними? Но и Тимофей не проводил времени на ратоборных поприщах, оставив сладкопение; иначе не удалось бы превзойти так в музыке и ему, у которого столько было искусства, что и возбуждал гнев созвучиями напряженными и жестокими, и опять укрощал и смягчал его созвучиями нежными. Сим-то, говорят, искусством, выигрывая однажды пред Александром фригийскую песню, заставил его среди ужина взяться за оружие, и потом, смягчив звуки, сделал, что опять возвратился он к пирующим. Такую-то крепость сил к достижению цели в музыке и телесных подвигах доставляет упражнение!

Но поелику упомянул я о венцах и о подвижниках, то присовокуплю: они, претерпев тысячи трудностей в тысяче случаев, всеми мерами приумножив свою силу, пролив много пота в трудных телесных упражнениях, приняв много побоев в училище, избрав не самый приятный образ жизни, но предписанный учителями, и во всем прочем (скажу не распространяясь) ведя себя так, что жизнь их до подвига была упражнением в подвиге, уже после всего этого являются готовыми на поприще, переносят все труды и опасности, чтобы получить венок из дикой маслины, или из гирчи, или из чего-нибудь подобного и, победив, заслужить провозглашение от глашатая. Ужели же нам, которым за жизнь предлежат награды столь удивительные по множеству и величию, что не возможно словом их выразить, когда спим на оба уха и проводим жизнь в большой беспечности, остается взять только эти награды левой рукою? Тогда высоко бы ценилась праздная жизнь, и у всех восхитил бы первенство в счастье Сарданапал или, если угодно, Маргит, о котором сказал Омир (если только Омировы это стихи), что он был ни пахарь, ни пахатель, ни человек, способный к чему-либо в жизни. Но не более ли истинно изречение Питтака, который сказал, что «трудно пребыть добродетельным»? Ибо действительно, даже подъяв много трудов, едва можем сподобиться тех благ, которым, как выше сказано, нет и образца между благами человеческими.

Поэтому не должно нам лениться и на краткий покой променивать великие надежды, если не хотим слышать укоризны и терпеть наказания, – не здесь от людей, хотя и сие немаловажно для имеющего ум, но на тех судилищах, где бы они ни были, хотя бы под землею или где в другом месте. Невольно погрешившему против долга, может быть, и будет некоторое помилование от Бога, но намеренно избравшему худое нет и отговорки, почему бы не терпеть сугубого наказания. Что же нам делать? – скажет кто-нибудь.– Что иное, кроме того, чтобы, освободившись от всех других попечений, иметь попечение о душе?

Поэтому не должно служить телу, кроме крайней необходимости, а душе надобно доставлять все лучшее, любомудрием, как от темницы, освобождая ее от общения с телесными страстями, а вместе, и тело соделывая неодолимым для страстей. Чреву надобно доставить необходимое, но не слишком сладкое, как делают выдумывающие каких-то приготовителей стола и поваров, обыскивающие всю сушу и море, собирающие дани, как жестокому какому-то властелину, – эти жалкие труженики, страждущие не менее мучимых в аде, которые подлинно прядут огонь, решетом носят воду, льют в дырявую бочку, не видят конца трудам. А трудиться сверх нужды над волосами и одеждами, по выражению Диогена, свойственно или злосчастным, или обидчикам. Посему утверждаю, что быть и называться щеголем должны мы почитать столько же срамным делом, как и жить непотребно и злоумышлять на чужое брачное ложе. Ибо для имеющего ум какая разность – надеть ли на себя зрелищный наряд или носить одежду простолюдина, если только она достаточно защищает от холода и жара? Подобным образом и прочее надобно заготовлять себе, не превышая нужды, и не больше заботиться о теле, но сколько хорошо это для души. Мужу, по истине достойному сего именования, быть щеголем и занятым своею наружностию не менее укоризненно, как и рабски предаваться другой какой-либо страсти. Употреблять все старание на то, чтобы тело было как можно наряднее, свойственно человеку, который не познал сам себя и не понимает того мудрого правила, что не одно видимое составляет человека, а потребна некая высшая мудрость, посредством которой каждый из нас познает себя, каков он. А сие имеющим неочищенный ум более невозможно, чем больному глазами смотреть на солнце.

Очищением же души (чтобы сказать одним разом и достаточно для вас) служит – презирать чувственные удовольствия, не насыщать глаз нелепыми представлениями чудодеев или зрением тел, возбуждающих к сластолюбию, и чрез слух не вливать в душу поврежденного сладкопения. Ибо от такого рода музыки, обыкновенно, возникают страсти – порождения рабства и низости. А нам должно учиться иной музыке, которая лучше, и ведет к лучшему, которою пользуясь Давид, творец священных песнопений, как говорит Писание, избавлял царя от неистовства. Сказывают же, что Пифагор, встретив упившихся на пиру, свирельщику, который управлял пиром, велел, переменив напев, заиграть на дорический лад, и пирующие так образумлены были этою игрою, что, сбросив с себя венки, разошлись со стыдом. А иные при звуках свирели предаются неистовствам, как корибанты и вакханты. Столько разности – наполнять ли слух сладкопением здравым или негодным! Посему в этом господствующем ныне сладкопении должно нам участвовать менее, чем в каком-либо из срамных дел. А растворять воздух различными испарениями, доставляющими удовольствие обонянию, намащать себя благовонными мазями, стыжусь и запрещать вам. Что же сказал бы иной о том, что не надобно гоняться за удовольствиями осязания и вкуса, разве то одно, что преданные уловлению сих удовольствий принуждены ими бывают жить подобно скотам, по прихотям чрева и того, что ниже чрева. Одним словом, все телесное должно презирать тому, кто не хочет, как в тине, погрязнуть в телесных удовольствиях. Столько надобно иметь к телу привязанности, сколько, говорит Платон, участвует оно в служении любомудрию, выражаясь несколько подобно Павлу, который дает совет, что ни мало не должно телу «угодия» творить в повод похотям (Рим. 13:14). Те, которые заботятся, чтобы тело было как можно наряднее, а душу, которая действует чрез тело, презирают как ничего не стоящую, чем отличаются от людей, прилагающих попечение об орудиях, но нерадящих об искусстве, действующем чрез орудие? Поэтому, совершенно напротив, должно обуздывать и сдерживать тело, как порывы зверя, и мятежи, производимые им в душе, усмирять, поражая рассудком, как бичом, а не ослаблять вовсе узды сластолюбию, и не пренебрегать тем, что ум увлекается им, подобно вознице, которого неудержимо несут необузданные кони. И надобно припоминать, как Пифагор, узнав, что один из его знакомых очень тучнеет от телесных упражнений и многоядения, сказал ему: «Перестанешь ли отстроивать себе несноснейшую тюрьму?» Поэтому, говорят, и Платон, предусматривая, что тело вредит душе, с намерением избрал для Академии не совсем здоровое в Аттике место, чтобы не давать телу очень нежиться, как и винограду не дают разрастаться в излишние ветви. А я слышал от врачей, что крайняя степень здоровья даже опасна.

Итак, если излишнее попечение о теле бесполезно для самого тела и служит препятствием душе, то покорствовать и услуживать телу – явное безумие. Но если бы научились мы презирать его, то едва ли бы стали удивляться чему-нибудь другому из всего человеческого. Ибо на что понадобилось бы еще богатство нам, которые ни во что ставим телесные удовольствия? Я не вижу никакой надобности, разве только, как в баснях говорится о драконах, и то доставляет некоторое удовольствие, чтобы неусыпно стеречь зарытые сокровища. Но кто обучился в рассуждении подобных вещей вести себя благородно, тот вовсе не способен избрать что-нибудь низкое и постыдное в деле или в слове. Что сверх нужды, будь это лидийский песок или работа златоносных муравьев, тем более станет он гнушаться этим, чем менее находит в том потребности. Самую нужду будет определять он естественными потребностями, а не удовольствиями. Ибо преступившие пределы потребностей, подобно несущимся вниз по скату, не имея перед собою ничего такого, на чем бы удержаться, нигде не останавливаются в своем стремлении вперед, но чем более простираются вперед, тем паче, для удовлетворения пожелания, имеют нужду в равном прежнему или еще в большем, по изречению Ексикестидова сына, Солона, который говорит: «В богатстве у людей нет явного предела». В этом же надобно взять себе в учители Феогнида, который говорит: «Не люблю и не желаю богатств, а только бы прожить мне малым, не встретив ничего худого». А я дивлюсь презрению всего вообще человеческого в Диогене, который доказал, что он богатее и великого царя, потому что меньше его имеет нужд в жизни. А нам, если нет у нас такого же числа талантов, как у Пифия мисийского, нет стольких и стольких десятин земли, нет стад скота, которых бы нельзя было и перечесть, нам все еще мало.

Но думаю, что, когда нет богатства, не должно его желать, а когда оно есть, надобно думать не о том, что обладаешь им, но о том, умеешь ли располагать им? Прекрасно изречение Сократа, который об одном богатом человеке, высоко думавшем о деньгах, сказал, что не прежде станет удивляться ему, как изведав, умеет ли пользоваться ими. Фидий и Поликлет, если бы много стали превозноситься золотом и слоновою костию, из которых первый сделал илиянам Дия, а другой аргивянам Иру, подверглись бы посмеянию за то, что, хвастаясь чужим богатством, оставили в стороне искусство, от которого и золото стало приятнее и драгоценнее. А мы, предполагая, что человеческая добродетель сама по себе недостаточна для украшения, думаем о таком своем поступке, что он менее постыден! Ужели, презрев богатство и чувственные удовольствия поставив ни во что, погонимся за лестию и ласкательством и станем подражать пронырству и оборотливости Архилоховой лисицы? Человеку здравомыслящему более всего должно избегать того, чтобы жить для славы, сообразоваться с мнением большинства, а не правый разум ставить вождем жизни; но, хотя бы пришлось противоречить всем людям или за прекрасное навлечь на себя бесславие и опасности, и в таком случае не должно решаться на извращение правильно дознанного. А кто не таков, о том скажем ли, что отстает он в чем-нибудь от египетского софиста, который, когда хотел, делался деревом, зверем, огнем, водой и всякою вещию, если только он то будет хвалить справедливое пред чтителями справедливости, то станет говорить противное, когда заметит, что одобряют несправедливость, как это в обычае у льстецов; и как говорят о полипе, что меняет цвет по цвету земли, которая под ним, так и он будет менять свои мысли, по расположению людей, которые при нем?

Но хотя этому совершеннее обучимся из наших писаний, однако же и из внешних уроков очертаем на сей раз как бы некоторый оттенок добродетели. У тщательно собирающих пользу с каждой вещи, как и в больших реках, по Гезиоду, отвсюду обыкновенно, прибывает многое. Ибо изречение стихотворца: «Прибавляй малое к малому», надобно почитать правильным не только о приращении серебра, но и обо всяком звании. Поэтому Виас, когда сын, отправляясь к египтянам, спрашивал, что делая, особенно угодит он отцу, отвечал: «Приобрети напутствие к старости», а напутствием назвал добродетель, заключив ее в тесные пределы; потому что ограничил пользу ее продолжением человеческой жизни. А я, хотя бы кто наименовал мне старость Тифона, или Арганфония, или старость самого долговечного у нас Мафусала, о котором сказано, что жил тысячу лет без тридцати, хотя бы отчислил все время сначала, как стали существовать люди, посмеюсь этому, как детской мысли, простирая взор в тот долгий и нестареющийся век, в котором так же нельзя примышлением своим постигнуть предела, как назначить и предположить кончину бессмертной душе. Для сего-то века советовал бы я вам приобрести напутствие, не оставив по пословице, не двинутым ни одного камня, если только будет вам от того какая польза. Не будем бездействовать по той причине, что это тяжело и требует труда; но вспомня совет сказавшего, что всякому должно избирать жизнь совершеннейшую и ожидать, что привычка сделает ее приятною, испытаем то, что всего лучше. Ибо стыдно, потеряв настоящее время, впоследствии стараться возвратить прошедшее, чего не сделаешь уже никакою скорбию.

Итак я, что признаю важнейшим, частию сказал вам теперь, а частию буду советовать и во всю жизнь. А вы, так как болезни бывают троякие, не окажитесь подобными неизлечимо больным и не обнаружьте в себе недуга воли, похожего на болезнь страждущих телом. Ибо страждущие не важною болезнию сами приходят ко врачам; одержимые важнейшими недугами к себе призывают врачующих; а впадшие совершенно в неисцельную болезнь черножелчия и приходящих к ним врачей не допускают до себя, чего да не будет ныне с вами: вы не убегайте от людей, которые рассуждают право!

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Гомера.

[2] «Одиссея», песни 6 и 7.

[3] «Одиссея», песнь 10.

[4] Хора.

Заметки на полях

  • Тверь

    Редкая, несравненная мудрость древнего святого! Святителю, отче Василий, моли Бога о нас!
    Как хорошо иметь в юности (да и всегда в жизни) такое духовное водительство. А без такового — очень опасно читать языческих авторов, так как можно увлечься и принять целиком их взгляды, возложив свои упования. Без таковых наставлений — это искушение.
    Случилось же, что увлеклась душа поэзией индийского поэта Рабиндраната Тагора…
    Скорбя, искала объяснения своего состояния и соответственно, утешения. Прочла романтический отрывок из «Последней поэмы» и нашла что-то своё. Хотя, толкователи этих строк уверяют, что это сакральное описание разлуки и индийского похоронного ритуала:

    «Слышишь ли шорох летящего времени?
    Вечно его колесница в пути…
    Сердца удары нам слышатся в небе,
    Звезды во тьме колесницей раздавлены, —
    Как не рыдать им у тьмы на груди?..
    Друг мой!
    Время мне бросило жребий,
    В сети свои захватило меня,
    Мчит в колеснице опасной дорогой,
    Слишком от мест, где ты бродишь, далекой,
    Там, где уже не увидишь меня,
    Там, где неведомо, что впереди…
    Кажется мне: колесницей захвачена,
    Смерть уже тысячу раз победив,
    Вот я сегодня взошла на вершину,
    В блеске зари обагренно-прозрачную… —
    Как не забыть свое имя в пути?

    Ветер ли старое имя развеял?
    Нет мне дороги в мой брошенный край…
    Если увидеть пытаешься издали, —
    Не разглядишь меня…

    Друг мой,
    Прощай!
    Знаю — когда-нибудь в полном спокойствии,
    В позднем покое когда-нибудь, может быть,
    С дальнего берега давнего прошлого
    Ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня!
    Цветом бакуля опавшим и плачущим
    Небо тебя опечалит нечаянно, —
    Ты погляди, не осталось ли что-нибудь
    После меня?…
    В полночь забвенья
    На поздней окраине
    Жизни твоей
    Погляди без отчаянья, —
    Вспыхнет ли?
    Примет ли облик безвестного сонного образа,
    будто случайного?…»

    В языческой поэзии, как и философии — безысходность и отсутствие упования. Нет покаяния и спасения, потому нет и утешения.
    Эта поэзия возносит высоко, но с её высот больно падать.
    Если, конечно, наш учитель Василий Великий, то мы в безопасности!
    В то же время, учение древних авторов о нравственности очень ценно. Но «… не всё по порядку надобно нам брать, а только полезное.»

  • Наталья (14.01.2022 в 13:13). Тверь. … «… несравненная мудрость древнего святого! Святителю, отче Василий, моли Бога о нас!» А сама по себе, сестрица Наталья, зачем отобразила наносную словесную шелуху (пустословие)?

  • Тверь

    Да, отец Пётр, не могу не согласиться: возможно цитировать и не стоит, как не стоило, например, и другим читателям цитировать текст песни о вампирах.
    Но в данном случае мне было важно сравнить и понять насколько языческая поэзия (хотя и затронувшая когда-то в юности душевные струны) находится далеко от конкретных приведённых учений о нравственности. Так как в такой поэзии много пафоса, особенно в античной, она ничему не учит. Также и их философия, иногда приводящая к другой вере, к другим убеждениям. Это на тему того, что нужно всё просеивать. Ведь у древности есть чему поучиться.
    Просто думала, что на поэтическом сайте допустимо рассуждать и цитировать. Но Вы правы, лучше не многословить. Впредь постараюсь выражать свои мысли покороче и постройнее.

  • Да, Наталья, на сайте допустимо и нужно рассуждать (в первую очередь) и цитировать.

  • МО

    /Да, отец Пётр, не могу не согласиться: возможно цитировать и не стоит, как не стоило, например, и другим читателям цитировать текст песни о вампирах.//

    Это наверное про меня Это я зарепостил песню о вампирах. Зачем? Один из авторов этой песни награждён орденом Серафима Саровского. Православные должны всё знать о своих героях-орденоносцах. Ссылающиеся на меня читатели, наверное, хотели бы, чтобы и Рабидранат Тагор был награждён этим орденом, потому цитируют его тексты.

  • Тверь

    «Православные должны всё знать о своих героях-орденоносцах»
    Знать о чём? Как заблуждаются те православные, кто даёт им ордена?

    Ещё хотелось бы узнать мнение отца Георгия об этом интервью: https://youtu.be/w4JEIuLNI5I
    Это всё тот же Бутусов, который находился некогда в великом мраке и заблуждении, исполнял бредовую песню о вампирах и чуть не погиб (по его же словам) во времена своей юности от алкоголя, славы и запрещённых веществ? Или это другой уже, переродившийся человек? Думаю, что только священник может определить это безошибочно, ещё учитывая, что прежнее интервью из статьи «Прогулки по воде с Вячеславом Бутусовым» датировано 2012 годом, где он был ещё не тот, что сейчас,и, очевидно, тоже ещё заблуждался.

    Сразу извинюсь за ссылку с участием Познера (не к ночи будет помянут).
    Обратите внимание в интервью на противостояние взглядов верующего и атеиста.

  • МО

    // Или это другой уже, переродившийся человек? Думаю, что только священник может определить это безошибочно, ещё учитывая, что прежнее интервью из статьи «Прогулки по воде с Вячеславом Бутусовым» датировано 2012 годом, где он был ещё не тот, что сейчас,и, очевидно, тоже ещё заблуждался.//

    Согласен с Вами, уважаемая Наталья. Артист Бутусов сейчас не тот, что был тогда, он перерождается. Поэтому, учитывая его сложный жизненный и творческий путь, я считаю, что он незаслуженно награждён орденом препод. Серафима Саровского. Вячеслав Геннадьевич достоин большей награды ― ордена преподобного Сергия Радонежского.

  • Редактор (15.01.2022 в 09:39). «Да, Наталья, на сайте допустимо и нужно рассуждать (в первую очередь) и цитировать». … Ольга Сергеевна, да, рассуждать разумно, скромно необходимо… а во Ваше согласие на цитирование не имею возможности приветствовать… Бог свидетель, Бог судья да будет Вам…

  • Тверь

    Отец Пётр, Ольга Сергеевна так и сказала, то есть о разумном и здравом рассуждении, что рассуждение должно быть в первую очередь. И я благодарна ей за справедливое вразумление.
    Прошу меня извинить, если я не смогла понятно объяснить о мотивах этого неуместного цитирования.

  • Наталья, я тоже очень любила светскую поэзию. Конечно, в ней отражаются человеческие страсти, и это сослужило мне плохую службу. Но была в этой любви и польза: она научила чувствовать и ценить красоту слова. Я училась не на филфаке, а на факультете журналистики, и считаю, что думать о прочитанном меня научил не только и не столько университет, сколько это самостоятельное бессистемное чтение в школьные годы и после. Из песни слова не выкинешь, и многое из прочитанного когда-то так и осталось со мной (помню наизусть). Иногда это утомляет и расстраивает, а иногда хочется проанализировать какие-то строчки и докопаться до смысла. Святители Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст учились у языческих учителей, знали античную литературу и в своих творениях использовали античную риторику. Тут вопрос, наверное, в том, чтобы любовь к такому чтению была не страстью, а помогала думать, анализировать и использовать то лучшее, что есть в произведениях светских авторов.
    Не беда, что Вы процитировали Рабиндраната Тагора. Мы с отцом Романом обсуждали стихи Гумилёва, Мандельштама, других поэтов, и мне это было очень интересно, хотя, конечно, и неловко из-за того, что я таким образом открывала какие-то потаённые стороны собственной души.

  • Редактор (15.01.2022 в 22:38). Ольга Сергеевна, да, рассуждать разумно, скромно необходимо и должно… а на Ваше согласие о цитирование, которое само по себе негодное, не имею возможности приветствовать… Бог свидетель, Бог судья да будет Вам… И «из песни слова не выкинешь, и многое из прочитанного когда-то так и осталось со мной (помню наизусть)». Эти слова показывают Ваше нестроение в душе (упорство во грехах) … «Не беда, что Вы процитировали…». Понимаете ли Вы что произносити пред Богом?

  • Отец Пётр, конечно, в душе моей нестроение, и не только из-за светской поэзии. Не понимаю только, почему Вы против цитирования (и не только Рабиндраната Тагора, но и свт. Феофана Затворника, который показался Вам непростым)? Простите, но мне кажется, у нас на сайте Вы побили если не все, то многие рекорды по цитированию, явно предпочитая его рассуждению.

  • Тверь

    Спасибо, Ольга Сергеевна!
    В самом первом комментарии — это были больше ассоциации с древней языческой культурой, учением и поэзией, но уже давно не личные поэтические предпочтения. Это как бы рассуждение на свободную тему. Молодому возрасту свойственно такое разночтение, и оно не всегда бывает связано с потаёнными сторонами собственной души, а с познанием мiра в целом. Но, по мере духовного созревания и воцерковления, мiрские интеллектуальные предпочтения отпадают, как что-то ненужное для души и остаются на уровне эрудиции.
    С некоторых пор, я вообще не читаю ничьих стихов, кроме стихов отца Романа. И это для меня очень серьёзно. Это то, что послал Бог. И это навсегда.

  • Тверь

    Отец Пётр, разве свт. Василий Великий не цитировал в своих поучениях язычников? Конечно, там, где это было необходимо для пользы душевной. Но всё же они от этого не перестанут быть язычниками. А значит, в принципе, цитировать их не запрещено.

    Примите уже мои извинения и окончим этот разговор. Не хотелось бы, чтобы из-за моего неразумия и незрелости душевной, кто-то был обижен несправедливым словом.

  • Редактор (16.01.2022 в 01:02). «… Вы побили если не все, то многие рекорды по цитированию, явно предпочитая его рассуждению». Знайте, Ольга Сергеевна, что слова святых Божьих (их рассуждения), которые мне предпочтительны (и это не цитирование), лучше моего невразумительного рассуждения…

  • Наталья (16.01.2022 в 02:00). Тверь. … Уважаемая сестрица Наталья, с радостью пред Богом, с благодарностью принимаю Ваше слово ко мне (ничего нестоящему рабу Божью). И как-то мне приходилось сообщать такое: «А иметь разумность (рассудительность) в своей душе — это тоже достижение святости во временной жизни земного пребывания». И это желаю пред людьми.

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Благословенный час

Новый поэтический сборник иеромонаха Романа

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга прозы иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок