col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Зорица Кубурович. «Я ничуть не удивилась…»

Вступительная статья из сборника стихов иеромонаха Романа на сербском языке «Jасиков шумарак» («Осиновая роща»), вышедшем в 2015 году в Белграде (с параллельным текстом на русском).

Я ничуть не удивилась, когда он появился в моей жизни и в приёмном покое моей амбулатории, что на самом на краю света делит тягучие дни с автострадой и пивзаводом: серая вязаная скуфья, серьёзный взгляд, на груди – деревянный крест, который он протягивает для поцелуя вместо решительно убранной руки. Меня попросили сказать пару слов о его поэзии на завтрашней презентации книги и прочитать одно из стихотворений по своему выбору. Но я совсем не знаю его стихов. Я вообще не знаю, кто он. Мать Теодора изумлена: я не знаю, кто такой отец Роман Матюшин? – Нет. – Нет? Вы, наверное, единственная в православном мире, кто не слышал о нём. Его называют Есениным Православия. – Как скажете, но мне нужен текст. – А можете ли вы вылечить отца иеромонаха? – Отчего же нет? Этим я и занимаюсь всю мою жизнь.

И так, толком и не рассмотрев человека, я уже выслушивала его лёгкие, проверяла глаза, разглядывала широкие ладони и твердые подушечки пальцев. На текст не было времени, в приёмной ждали другие больные. Только на следующий день, после ночного дежурства, за чашкой крепкого кофе я принялась за эти стихи. Усталость вмиг слетела с меня, я схватила ручку и моментально зарифмовала подстрочник. Это была настоящая поэзия, которую, конечно, можно немного подпортить, но уничтожить нельзя, как нельзя уничтожить мысль, её родившую. Эти стихи несли мир туда, где он нужнее всего — в самую сокровенную глубину человеческого существа, воздвигая, камень за камнем, обрушившееся здание нашей души. Он имел подлинный опыт одиночества и молитвы. Он пережил прекрасные поэтические откровения — одиночество в глуши, наедине с Богом и сотворённой Им природой, обновление души после молитвы и плача, покаяние, сметающее призрачные замки мечты. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз плакала над стихами: тогда это были стихи Пушкина. Слова обычные и простые, как свет, и такие же безошибочные. Потом, придя в себя, я уже не могла рифмовать — как в детстве, когда вдруг уходит радость и восторг. Я словно потеряла дар слова и дар пера. Мои переводы не укладывались в размер, теряли внутренний ритм, стихи больше не подчинялись мне и не подпускали меня к себе.

Уже на презентации, когда мы посмотрели снимки, я узнала, что самые знаменитые певцы и хоры России поют его песни… Сам он говорил спокойно и разумно. «Единственное, что определённо хорошо в моих песнях — это то, что они никого не развратили, но говорят, что многих привели к вере», —сказал он после многих похвал в свой адрес. И, словно у себя дома, по просьбе незнакомой девушки, взял гитару и вместе с матушкой Теодорой спел «Яблони детства», хотя теперь он уже не поёт на публике. Без претензий на совершенство, со всеобъемлющим миром. Это было удивительно.

Позднее, тем же вечером, в кругу друзей, мы разговаривали долго и серьёзно, но все эти разговоры забылись, потому что слова не важны. Я просто радовалась. Это человек был мой брат, мой отец по Духу. На улице к нему подошли две девушки, кричаще накрашенные и скорее раздетые, чем одетые. С ними была и мать, выглядевшая так же, что производило впечатление поистине ужасное. Но он… он разговаривал с ними так тепло, что они начали меняться буквально на глазах. Мать опустила голову и вытирала глаза. Мы наблюдали, как вянет и распадается тонкая шелуха моды, а из-под неё появляются Божьи творения. В нём была любовь. Во мне — нет. Осознав это, я содрогнулась.

И потом, во всё время, проведённое с ним, я постоянно была под впечатлением — под впечатлением простоты, патриотизма, бедности, в которой он жил и к которой искренне стремился, скромности свободного человека, для которого нет авторитетов, но есть важность каждой души. Он говорил мне: «Ах вы, сербы! Как вы невоцерковлены, как не способны понять своё собственное величие, доброту и любовь Бога к вам!» И ещё: «Лучшее, что есть у нас — это русская деревня. Здесь родилось всё лучшее, что есть в России. Если бы вы видели, как одевались русские крестьянки, с каким достоинством носили они длинные вышитые сарафаны, непременные кокошники и платки поверх них. Русские дворяне продавали или проигрывали в игорных домах Европы целые деревни вместе с их жителями. Жестокое и бессердечное русское дворянство повинно в гибели России. Подумайте только, Зорица: продать другого человека, продать, как скотину, продать сотни людей и семей — что может оправдать это?».

В Минске, на даче его друзей, хозяйка, генеральша, скромно угощала нас тем, что сама приготовила: в белом платочке, улыбающаяся, она, казалось, стесняется, как ребёнок перед взрослыми, и потому, даже садясь за стол — садилась на маленькую скамеечку сбоку. Что за люди! Они говорили шепотом и ходили на цыпочках, пока мы спали. Улыбались и пели на каждом шагу. Дивились голосу матушки Теодоры и приходили в восторг от фотографии моей внучки. Только в Минске я поняла, что отец Роман говорит по-сербски, и потому я понимаю его. Какое родство душ: он просто говорит по-сербски с русским акцентом! Он заставлял меня петь. Меня, у которой ни голоса, ни слуха? Да, говорил он, в песне — радость жизни! Ну же, пойте! И, представьте себе, оказалось, что у меня альт, и что я могу петь. Как будто кто-то скинул оковы с моего горла. И с моей души.

И эта дорога, из Беларуси в Белград. Он сидел на заднем сидении и пел, а смысл слов пробивался сквозь необычные для моих ушей созвучия: шль, дн, шч, гль. Передо мной вставало детство, успокаивающий и наполняющий радостью голос отца. Я спрашивала, как появилась эта песня. Он отмахивался: сегодня написал бы её по-другому. Этот человек, одиночка, жил среди болот, где не выдерживали ни рыболовы, ни охотники. Его мать приняла постриг после него и через десять лет умерла. Он был студентом филфака, играл на гитаре и пел, потом ушёл в монастырь, а из монастыря — в скит. Благословение слагать и петь духовные песни он получил от старца Николая Гурьянова. Он говорил нам о бездуховности, которая захватить весь мир. О нашей надменности, когда мы забываем несчастных.

Потом он рассказывал о чудесной природе в его скиту Ветрово, до которого можно добраться только на лодке, по петляющей реке, о лесе, в который он ходит с колотушкой, чтобы предупредить о своём приближении медведей, змей, волков и кабанов. Говорил о белых розах, которые сами выросли в скиту, и диких лилиях на реке. О чернике, землянике, клюкве и бруснике, растущих так густо, что человек боится растоптать их. О благоухании Ветрово — запахе сирени, белых роз и черёмухи. А с началом зимы река замерзает, и следующие три месяца никто не может добраться до него…

А вокруг нас сосновые леса сменялись дубовыми, белые берёзки перемежали неоглядные поля, сплошь покрытые жёлтыми цветочками рапса или глубокой тёмнотой пшеничной или ржаной зелени. Небо, утром прозрачное до белизны, в полдень сияло победной лазурью, а затем клонилось к тёмному бархату вечера и темноте ночи. Незабываемое путешествие.

В Белграде, когда мы снова сидели у меня дома, оказалось, что мои приятели, как и я, глубоко тронуты знакомством с отцом Романом. Они в основном молча улыбались. Никто не старался развлечь его или удивить. О, это были исключительные люди, утончённые и образованные. Они умели ценить тишину, вдруг заполнявшую пространство между нами да самых краёв. Отец удивлялся красным черешням в моём саду: в России, говорил он, таких нет. Ел их аккуратно, по одной. Нет, никаких интервью, пожалуйста, выключите диктофон. Я не хочу говорить с машиной, я хочу поговорить с вами. И всё было так невероятно высоко и спокойно — так в монастырях и в православных семьях встречают гостей, такая радость охватывает меня в Герцеговине и в Тврдоше. А может, мы споём? Да — и он поёт — матушка, переведите им. И матушка Теодора переводит эти заоблачные песни, которые напоминают о вечной жизни и бренности всего земного. Что ещё вы бы хотели услышать?

Один из моих друзей, художник-академист Зоран Чалия, прекрасный портретист, вдруг стал набрасывать портрет. Длинное, худое аскетическое лицо, строгие, светлые, всевидящие глаза. Я рассердилась.

— Зачем ты так нарисовал его, зачем? Он смотрит, как ребёнок, из глубины души! Откуда эта суровость?

Зоран искренне не понимал.

— А нарисовал то, что вижу, то, что есть.

— Он всё точно увидел, — тихо сказал отец. — Я суров.

— Вы не суровы!

— Суров.

— Нет!

Только по возвращении отца Романа в Россию я опять села читать его стихи. Некоторые из них действительно были суровы — потому что отношение к греху не может быть другим. Другие были нежными, как слова ребёнка. И тихо, с молитвой, которая возвращалась в мою душу, я принялась зарифмовывать подстрочник, переведённый моей сестрой Горданой. Без претензий на поэзию, без цели — просто потому, что хорошо было снова обрести этот дух. Течение музыки, чувства и смысла подхватило меня, как великая река Света и Доброты. Господи, позволь этому серебряному и золотому потоку не иссякнуть, но вознестись и вознести нас — к Вечности.

Зорица Кубурович,
врач, член Союза писателей Сербии,
общественный деятель

Белград, 7 мая 2013

Заметки на полях

  • Как хорошо, Зорица, вы написали про батюшку. Действительно, в присутствии отца Романа, или читая его стихи, слушая его песнопения, мы снова и снова обретаем этот дух, входим в него, как в реку Света и Доброты. Этот поток вечен и никогда не иссякнет.

  • Дорогая Зорица, позвольте выразить вам искреннюю благодарность за такой блестящий очерк о вашем знакомстве с Батюшкой, о пребывании вместе с ним, о его встречах с людьми, теплых беседах. Как же хорошо и доходчиво вы представили свой рассказ, читая который, мысленно пребываешь там, вместе с вами. И чувствуешь, чувствуешь рядом теплоту его сердца, слышишь этот тихий, но такой запоминающийся голос и хочется самому становиться чище и светлее. Слава Богу за всё и за встречи с отцом Романом (пусть пока и виртуальные для меня). Многая и благая ему лета!
    Рада за вас, за ваши незабываемые,настоящие встречи с отцом Романом и еще раз спасибо вам за вашу публикацию. С поклоном, Раиса.

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Благословенный час

Новый поэтический сборник иеромонаха Романа

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга прозы иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок