«Для нас всех он стал родным человеком»

Продолжаем публикацию воспоминаний братии Сретенского монастыря об отце Романе (Матюшине-Правдине)

Человек из другого мира

Иеромонах Афанасий (Дерюгин), благочинный Сретенского монастыря:

– Имя иеромонаха Романа (Матюшина) мне было знакомо еще с детства. Я слышал его песни, что-то знал о нем. Но личное знакомство с ним произошло уже на последнем этапе его жизни, когда отец Роман приезжал в Сретенский монастырь на лечение.

В своем вязаном куколе и грубой мантии, в сапогах и поясе-цепи, он казался человеком из другого мира. Но при этом сам себя он никак не выделял, а наоборот, старался смириться перед братией обители. Последним подходил ко Причастию, никогда не требовал особого отношения к себе. После первого этапа лечения на какое-то время вернулся к себе, в скит Ветрово. И в 2023 году во время поездки на Псковщину мы с отцом Иоанном и группой братии посетили батюшку у него в скиту.

Отец Роман много всего рассказывал, но, к сожалению, я почти ничего не запомнил. В моменте было трудно понять, с человеком какого уровня ты сейчас находишься рядом. Зато хорошо запомнил его посох. Он был сделан из чугунного лома! Причем отец Роман чувствовал себя с ним очень легко, мог спокойно поднять его на вытянутой руке как какую-нибудь ветку. И это человек, который был тяжело болен и пережил не одну химию! Когда мы пошли гулять, отец Роман дал мне пройтись немного с его посохом. Еще несколько дней после этого от тяжести у меня болела рука.

Когда мы были у отца Романа в Ветрово, находившиеся там вместе с нами его духовные чада^[1] стали спрашивать, как нам живется в монастыре в центре Москвы, насколько возможно в таких условиях проводить монашескую жизнь. Но отец Роман сам ответил за нас на этот вопрос, очень высоко отозвавшись о том, как живет братия Сретенской обители. Конечно, в этом было его смирение. И любовь к нам.

Из рассказов отца Романа мне запомнилась история, как он однажды пошел в ближайшее к скиту село, к местному священнику. Пошел и заблудился. Не один час ходил, обессилел, наступила ночь. Да еще стал слышен вой волков… Увидел впереди: блестит что-то. «Ну, – думает, – волчьи глаза!» Бежать уже сил никаких нет – он и пошел вперед! А это оказались не волчьи глаза, а огни того самого села, куда он направлялся: просто из-за колыхающихся веток движение создавалось.

– Вот так бывает, – подытожил отец Роман, – то, чего мы боимся, может на самом деле нас спасти!

Через какое-то время он снова приехал к нам на лечение. Было видно, что сил у него стало заметно меньше. Но он так же приходил на богослужения, так же бодрился и с такой же любовью относился ко всем нам.

Конечно, особенно ценным в отце Романе было то, что он был живым мостиком между старцами Псково-Печерского монастыря и нами. Помню, как-то раз мы с младшей братией на завтраке оживленно обсуждали, что нам нравится из еды, что не нравится. Отец Роман так спокойно, как будто не к нам обращаясь, сказал: «Я вот помню старцев – они никогда не говорили о еде, что это вкусно или невкусно». А потом добавил: «И о политике никогда не говорили».

Перед своим окончательным отъездом в Ветрово отец Роман принес в трапезную несколько параманов и подарил их братии на память. Этот параман я ношу и сейчас, молясь за отца Романа и прося его молитв перед Богом.

О чем мы в вечности жалеть будем?

Игумен Киприан (Партс), духовник братии Сретенского монастыря:

– Отец Роман иногда себя экстравагантно вел. Но за этим он, может быть, и прятал свой внутренний мир. Он его не афишировал. Лучше всего о нем могут сказать его стихи. Они у него от сердца шли. Писал он их и тогда, когда ему уже совсем плохо стало, скрыть это было трудно. Но он не сделался угрюмым, наоборот. Помню, узнав, что наш отец Мелхиседек (Гридчин) с онкодиагнозом в больнице, поехал с нами навестить его. Сам он тогда уже тоже болен был. Но вот поехал сказать слова поддержки. Он вообще такой человек – сердечный. Там он и с другими пациентами общался, на вопросы отвечал.

Про крест болезни говорил: «Раз уж тебя на него подвесили, надо претерпеть. Мы же в вечности больше всего будем жалеть о том, что здесь мало страдали». Рак – это такая вещь, она человека на пороге вечности ставит. Не так, что вылечился и живешь дальше.

Отец Роман вел себя просто образцово. С него можно брать пример того, как надо относиться к смерти. Не умаляя ее значения, продолжал трудиться. Вернулся в свой скит Ветрово. Хотя мог бы и остаться у нас, в монастыре: тут и уход, и врачи рядом. Для нас всех он стал родным человеком. А он стремился в свое рабочее уединение, не делая себе никаких скидок.

Ветрово для него – особое место. Там отец Досифей подвизался. Мы его по «Несвятым святым» помним, а он лично знал. Но ладно, доживал бы себе там спокойненько в скиту. А он в Сербию отправился. Его там сестры очень любят, хотели увидеть. И он ради них смертельно больным поехал. Навестил и, уже возвращаясь домой, с билетом на руках, в аэропорту преставился. Такая вот некая завершенность. Отдал долг любви. И ушел. Как всегда, и осознавал себя странником.

Стихи-шифровки

Иеродиакон Даниил (Сикоев):

– Отца Романа я узнал, как и многие, по книге владыки Тихона «Несвятые святые». Песни слышал, а вот его образ как человека, подвижника впервые при чтении книги возник. А потом уже как-то увидел его в Сретенском монастыре. Батюшка был уже болен – рак. Химиотерапию проходил. Казалось, лишний раз не потревожишь. И как-то невольно весь сосредоточишься, таким даже несколько нарочито серьезным станешь, едва увидишь его, пусть и поодаль идущего. Одиноко идущего, как есть у него в одной из песен слова.

Вот такое было впечатление. А потом раз разговорились, два. А он, оказывается, невероятно доступен, легок, прост в общении. Никакого барьера. Вскоре он, завидев тебя, уже объятья распахивал. И от него ощущение невероятной силы исходило. Сначала приобнимет, потом благословит. И это всегда были такие пасхальные по духу встречи.

К болезни он как к награде относился. Святоотечески. Как к такому наградному кресту. Не роптал, не охал. Вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него (Флп. 1: 29).

И у него был дар утешения: с кем бы он ни общался, был мягким, внимательным, неторопливым. Мне выпала честь трудиться в кафе, и я часто видел, как он общался с теми, у кого беда какая-то, скорбь, горе. А он чаечек с людьми попьет, и им легче. Иногда я потом сам его так просил с кем-то побеседовать. Причем знаю, что так некоторые из тех, кто ранее не был в Церкви, воцерковлялись.

Помню, мы всегда с таким трепетом к его опыту пустынножительства относились, а он, наоборот, подчеркивал: какое тут у братии в центре мегаполиса служение ответственное – такой поток тех, с кем надо пообщаться, о ком позаботиться.

У него всегда с собой в кармане были блокнот и ручка. Писал он катастрофически маленькими буквами так, что почерк его казался секретным, а стихи – шифровками.

Стихосложение было его служением. Так он исполнял благословение своего духовного отца – батюшки Николая Гурьянова. Сохранилась замечательная запись их беседы со старцем, там отец Николай ему говорит: «Ты умно пишешь, продолжай».

И он как бы дарил людям свои строки. Это в нем было такой же потребностью, как, например, оправляясь в больницу, зайти ко мне в кафе и набрать гостинцев, чтобы каждую из медсестер там вот так хоть чем-то порадовать.

Дух у него пасхальный, потому и нет никакой печали. Успел в последний день до отдания Пасхи, как написал о нем владыка Тихон, преставиться. А нам свои стихи оставил – шифровки.

Подготовила Ольга Орлова
Сайт Сретенского монастыря
26 мая 2026