Благодарю Бога за то, что дал мне встретиться со Святой Русью, с благородной Россией не в книгах только, но и в общении с живыми хранительницами традиций этой дивной отшедшей страны. Они учили, наставляли без слов, они просто жили, и их человеческие облики были законченными, гармонично прекрасными образами христианского подвижничества.
Теперь понимаю, что эти образы, эти примеры помогли пережить самое трудное время во всей нашей народной жизни. Я вспоминала бабушек особенно часто в те дни, которые называли «временем перестройки». Думала о том, что во многом начало 1990-х годов напоминало то, которое пережили они. «Умирает Россия», — так говорили о переломе, происшедшем в истории нашей Родины после 1917 года. Но началось это умирание, или, вернее, предательство, гораздо раньше. «Мы старый мир разрушим до основанья» — таким был лозунг всего XX века. То, что происходило в 1990-е годы, можно назвать теми же словами, только, пожалуй, убрав слово «старый».
Все чаще вспоминались тогда слова моего учителя, профессора Дмитрия Евгеньевича Максимова: «Чувствую себя ископаемым». Бывало так: иногда идешь по улице, едешь в метро, заходишь в магазин и даже в гости к старым знакомым — и вдруг чувствуешь себя выпавшим из этого века, из общих правил игры. Пытаясь ответить на вопрос: как правильно поступать, как по-христиански жить в этом стремительно меняющемся мире, я всегда вспоминала именно бабушек. Они своими судьбами наглядно показали, как надо жить в эпоху «распада времен» и перестройки системы ценностей во всем обществе. Как оставаться самим собой, но и не быть презирающим «весь погибающий мир» гордостным «избранником». Бабушки на деле выполнили пастырский завет святого Патриарха Тихона (Беллавина): «Умереть не трудно, надо научиться жить в это время».
Попытаюсь в кратких словах передать хранящиеся в памяти светлые образы моих бабушек. Хотя все они были очень разными, с разными характерами, профессиями, но всех их объединяло то, что можно назвать духовной культурой. Это было сочетание старинного благородства, дворянского воспитания и естественной простоты, открытости, внимания к людям. И в самом преклонном возрасте до дня кончины их не оставляло горение духа, у них были очень личностные отношения с Богом. Поэтому рядом с ними люди согревались. Людей их круга можно было безошибочно определить даже среди многих верующих. Я бы сказала, они изливали особый «аромат Православия», который, как говорил апостол, для кого-то «благоухание жизни», а для кого-то дыхание смерти. Может быть, это было связано с тем, что все мои бабушки прошли через подвиг исповедничества веры, многие из них принадлежали к гонимой Церкви, которую когда-то называли «иосифлянской». А теперь, когда на Архиерейском Соборе 2000 года совершалась канонизация святых, оказалось, что из среды «иосифлян» вышло очень много новомучеников. Все они, мои названные бабушки, были подругами юности. И так, познакомившись с одной из них, я обрела сразу же семь наставниц, советчиц и, дерзаю сказать, друзей. Дружество было основой их отношений с людьми. И всякий, кто попадал в их круг, приобщался к этому дружескому кружку. Меня всегда поражало, как они, пережившие годы «большого террора», знавшие предательство и наушничество, «униженные и оскорбленные» советской системой, продолжали так доброжелательно и приветливо относиться к людям, не быть подозрительными, настороженными, а наоборот — очень доверчивыми. Они не делили людей на верующих и неверующих, своих и чужих. Они не чувствовали себя отделенными от мира, в том числе, например, от своих соседей по коммунальным квартирам.
И еще — они были очень молодыми! Мне, в мои тогдашние 18 лет, казалось, что бабушки моложе всех моих сверстников. И мне было с ними гораздо интереснее, чем со сверстниками. Я до сих пор вспоминаю как самую счастливую новогоднюю ночь в моей жизни — ту, которую я провела вдвоем с бабой Паней (Параскевой Васильевной Аксеновой), рассматривая старинные фотографии из альбома и слушая ее рассказы о запечатленных на фотографиях князьях Волконских, о детстве и юности, которые прошли в их доме. Было там и множество фотографий так называемых простых людей: поваров, кухарок, дворников, сестер милосердия, солдат. И в ту ночь я сделала для себя открытие: какие лица были у людей дореволюционной России, какая печать благородства и одновременно личностной неповторимости!
Что отличает молодую душу от старой? Старикам обычно ни до чего нет дела, на многое в жизни они уже не в силах отзываться из-за душевной усталости, из-за различных недугов, из-за пережитых жизненных тягот. Но в моих бабушках потрясала бодрость духа при великой телесной немощи: одна из них была прикована к постели уже много лет, многие передвигались на костылях или с палочкой, две были слепы. Но душевной усталости, уныния, сосредоточенности на болячках не было и в помине! Был, наоборот, великий интерес к жизни, желание узнавать новое, жажда общения. В то время, когда мы познакомились, я училась в Университете, и каждый день приходила к ним наполненная какими-то новыми сведениями. С каким интересом они расспрашивали меня о тех спецкурсах русской литературы, которые нам читали! С радостью вспоминали стихи, оставшиеся в памяти с ранней юности, вместе со мной готовы были перечитывать Владимира Соловьева, Достоевского, Флоренского. Прежде всего это относилось к матушке Анне — Анне Васильевне Куракиной (Кошкиной). Она сама писала стихи, и не только много читала всю жизнь, но и делала многочисленные выписки из книг, собирала вырезки из газет и журналов и очень многих людей укрепляла в несении жизненного креста, посылая письма с этими драгоценными по тем временам (ведь духовных книг не было) выписками.
Бабушки никогда не изображали из себя «многоопытных стариц», которые могут поучать с высоты своего духовного опыта. Они держали себя со всеми на равных. И я на себе постоянно испытывала это великое любящее равенство. Известный во всем мире астроном, профессор, матушка Елена (Казимирчак-Полонская) однажды сказала мне (ей тогда было 90, а мне 20 с небольшим): «Давай перейдем с тобой на „ты“, я первая начну, ведь мы друзья». Она же, как и другие мои так много пережившие бабушки, могла даже сказать: «Давай посоветуемся, как лучше поступить». В их дружеском кружке вообще не чувствовался «возрастной ценз». Главное было: подбодрить, утешить, развеселить каждого, кто в этом нуждается… Улыбчивость, шутливость — все это было так естественно для бабушек и так ободряюще действовало. Однажды я от них услышала такое научение: если можешь сделать доброе дело — сделай, если не можешь — скажи слово доброе, если же сказать не можешь, то хотя бы улыбнись человеку.
Хотя во всех проявлениях в бабушках не было чрезмерности, они не «перегибали палку», им был присущ дух мерности в сочетании с «красотой внутреннего человека». Активность в практической жизни сочеталась с незримой, невыпячиваемой работой преобразования собственной души. Однажды, когда я спросила бабу Паню Аксенову, чего она добилась в духовной жизни за долгие годы, она ответила: «Ты знаешь, мне уже не приходят в голову хульные и плохие мысли о людях». Я тогда подумала: «И всего-то!» А теперь понимаю, как это много, какая это высота — освободиться от помыслов, это значит — победить страсти, которые порождают эти помыслы. Бабушки вообще не вели велеречивых разговоров, не говорили «о духовном совершенствовании», не цитировали святых отцов, хотя в их коммунальных квартирках чудом сохранились дореволюционные издания «Добротолюбия» и собрания сочинений великих богословов. Они говорили только о том, что было рождено их собственным опытом, и потому говорили о великом очень просто, а если и цитировали святых отцов, то прежде всего в письмах. Главным письмоводителем была Раиса Васильевна Куракина — тетрадки с ее дивным каллиграфическим почерком (таким он у нее оставался до глубокой старости) хранятся у меня как память о тех незабвенных годах, когда рукописные книги с поучениями подвижников заменяли нам печатные.
Переписка, которую вели мои бабушки, поражала своими объемами. Мне часто приходилось писать письма под диктовку. Это всегда были слова утешения и перевода (при помощи слов из Священного Писания и отцов) любой жизненной ситуации из плана житейского на уровень Вечности. Не забывалось и денежное вспомоществование нуждающимся: из своих жалких пенсий каждый месяц они выделяли копеечку. Собирали для тех старых друзей, кто совсем уж бедствовал, голодал. Так, ежемесячно я обходила всех моих бабушек и собирала «пенсию для Аси» — их общей подруги юности Анны Сергеевны Иговской, которая в годы репрессий была выслана в Казахстан и бедствовала с крохотной государственной пенсией в далекой Караганде. Обязательно подавали церковным нищим, причем всех их знали по именам и знали жизненную драму каждого. Помню, как они убивались, жалели, когда на крестном ходе на Пасху погиб безногий Володя, который просил милостыню у Князь-Владимирского собора. Оплакивали его, как родного! Часть пенсии обязательно уходила на подкормку голубей и дворовых кошек. В день получения пенсии десятина откладывалась на храм Божий, на свечечки, на записочки. Часто мне приходилось писать поминальные записки под диктовку, и о каждом поминаемом человеке я слышала долгие, полные любви рассказы. Церковное поминовение не было для бабушек формальностью, это было проявление живой связи с усопшими. «Роднитесь с небесными жителями!» — любила повторять мне одна из бабушек — Анна Васильевна Куракина. И в числе родных, поминаемых в записках, были не только люди, которых бабушки знали по жизни, но и еще не прославленные в то время святой праведный Иоанн и блаженная Ксения, все оптинские старцы.
Духовная свобода моих бабушек всегда поражала, но было понятно, что внутренним законом их жизни является послушание. Так, по послушанию исполнялось то немалое молитвенное правило каждого дня, которое несколько десятилетий назад дал покойный духовный отец. По послушанию одна из матушек никогда не принимала лекарств. Когда ей в бессознательном состоянии все же дали лекарства, они ей не только не помогли, но повредили и ускорили смертный исход. Бабушки по послушанию держали пост на вкушение мяса и соблюдали пост понедельника. По любви ко Господу и послушанию они причащались два раза в месяц. По послушанию ежедневно прочитывались главы из Евангелия и Апостола, перечитывалось всю жизнь пятитомное «Добротолюбие».
Но вся эта аскетическая строгость не была заметна, как бывает это у современных неофитов. Я узнала о ней только потому, что в последние дни их земной жизни мне пришлось за бабушками ухаживать, и я увидела распорядок их келейной жизни. При этом меня они не наставляли обязательно подражать им, а говорили, что всему свое время, все должно быть естественным для определенного возраста. И действительно, все, что они делали, выглядело так, что верилось — они живут по потребностям души, делают то, чего просит их душа, а не играют спектакль, как это часто бывает с нами, когда мы стараемся казаться лучше, чем мы есть на самом деле.
Удивительным было их отношение к болезням. Более всего меня это поражало в сестрах Барышевых — слепой Вере Ивановне и глухой Надежде Ивановне. Свои недуги (не врожденные, а посланные как испытание в ранней юности) они сделали поводом для «умножения любви». Друг для друга они были «дорогой половинкой» — одна для другой глаза, другая для нее уши. И глядя на них, можно было учиться тому, что значит «жить душа в душу». Особенно поражала Вера Ивановна — она, слепая, умудрялась потрясающе готовить: печь пироги и печенье, делать салаты, и все было так вкусно, потому что приготовлялось с молитвой. А еще она очень много читала: каждую неделю ей привозили новые книги по системе Брайля, а также бобины с магнитофонными записями. Иногда и я читала ей вслух и удивлялась ее глубоким замечаниям-комментариям.
Подлинно христианское отношение к болезням у бабушек привело к «непостыдной кончине живота», я была свидетельницей перехода в Вечность многих из них. Как при жизни они более всего заботились не о теле (как у многих из нас, современных христиан, увлеченных «правильным питанием» и прочим), а о душе. Они боролись до последней минуты, боролись за сохранение памяти Божией и во время тяжких физических страданий, боролись за благодарение Богу в те минуты, когда скручивала боль и силы оставляли. Могу сказать, что Бог дал мне быть свидетельницей торжества духа над плотью — и это был итог всей жизни. Потом, провожая в последний путь своих близких, я такого уже никогда больше не видела…
Если коротко попытаться ответить на вопрос, что же помогало бабушкам пережить годы «великого перелома», то достаточно ограничиться одним словом «церковность». Они жили церковным календарем, а значит, среди этого суетного многомятежного мира жили Вечностью. Многие из них, пока позволяли силы, каждый день старались ходить в храм. Старались и дома молитвенно почитать тех святых, память которых праздновалась в тот или иной день, любили читать переписанные собственноручно акафисты и каноны.
Пожалуй, самым ярким выражением гармонии внутреннего и внешнего была у бабушек их изумительная, литературно правильная речь. Сейчас так говорить не умеют. О чем бы они ни рассказывали, всегда слушать их было радостно и поучительно. А сейчас это вспоминается с ностальгией; когда кругом звучит «новояз», когда даже на научных конференциях и официальных собраниях люди позволяют себе разговаривать на жаргоне, переживаешь острое ощущение: как будто бы со времени отшествия моих бабушек прошло не тридцать лет, а целый век…
Но «нет нам пути унывать», — ведь у нас есть такой утешающий образ наших бабушек, которые, можно сказать, за один день проснулись в другой стране, и из своей дворянской дореволюционной жизни сразу же шагнули в мир с матросской матерщиной, нэпманским торгашеством и насаждением ненависти ко всему русскому. Бабушки учили тому, что на жизнь жаловаться нельзя, надо видеть то хорошее, что есть, и благодарить, а то Бог отнимет и то, что имеешь. Нужно так себя настраивать, чтобы научиться видеть в каждой ситуации положительное, а не отрицательное; как потом я прочла в книге великого греческого старца Паисия, «принимать благой помысел обо всем». И тогда наше время не будет нам казаться самым страшным из всех времен в истории человечества.
Среди моих наставниц хочу назвать не прозвучавшие в тексте имена Марии Михайловны Солодовниковой (келейницы владыки Мануила (Лемешевского)), Татьяны Николаевны Алимовой (профессора геологии, отошедшей ко Господу в возрасте 96 лет), Людмилы Николаевны Мандрыкиной (подруги и исследовательницы творчества Анны Ахматовой), Елизаветы Тихоновны Минчук, духовного чада преподобного Серафима Вырицкого. И тех, чьи фамилии мне были неизвестны (их я навещала не так часто, но и эти короткие встречи памятны как соприкосновение с «вечной Россией»): Татьяна Ивановна и Мария Ивановна с Суворовского проспекта, Надежда Александровна с улицы Бакунина, Ольга Иосифовна с Чернышевской, сестры Вероника Петровна и Ксения Петровна с Колокольной, Инна Александровна с улицы Писарева.
Да, именно так, с названиями улиц, в памяти остались эти дорогие бабушки. Потому что сам приход в их квартиры, наполненные старинными вещами, — где, казалось, время обрело запах, — был для меня реальным путешествием в другой, отшедший мир старой России.
Людмила Ильюнина
Из книги «Жертва вечерняя. Встречи со старцами, блаженными и просто добрыми людьми»
Сайт «Ветрово»
2 сентября 2026
