Вера Чистякова. Думы мои… думы

Вера Николаевна Чистякова

Леденящая ночь

Эта ночь была на удивление холодной, накинула второе одеяло и всё равно не могла согреться. Странно… батареи были горячие, всё было, как обычно, а меня всё больше и больше сжимал ледяной спазм.

И вдруг я совершенно явственно увидела, что постель моя стала огромной, как картофельное поле подшефного колхоза, куда мы осенью ездили убирать картошку, а я была размером с муравья на этом поле. Лежала такая крохотная в этом огромном пространстве, а вокруг была темнота и леденящий холод.

Со страшной силой ощутила в эти минуты пугающее состояние космического одиночества. Не было рядом никого — ни друзей, ни родных, да я о них уже и не помнила… была абсолютно одна в этой темноте и холоде, которые всё больше меня поглощали, подступая к самому сердцу.

Еще миг — и я застыну.

Передать это состояние человеческими словами невозможно — это было что-то невыносимо-необъяснимое. И вдруг как-то вяло в угасающем сознании шевельнулась мысль: «Надо искать Бога…» — и я провалилась в тяжёлый сон. Утром, проснувшись, поняла, что ничего не забыла, всё и увиденное, и осознанное оставалось со мной и во мне… не покидало.

Поехала на работу. В давке метро стояла безучастная ко всему, где-то громко разговаривали, капризно заплакал малыш, которого рано разбудили, чтобы везти в садик, в конце вагона вспыхнул скандал: кто-то наступил на ногу и не извинился.

Обычное утро буднего дня. А мне было тоскливо и одиноко: когда-то нищая, но всё равно беззаботная жизнь развалилась на жуткие, непроходимые завалы и руины.

Кто же всё это разбомбил?! Как-то одновременно развалилась семья, отошли друзья, занятые своими проблемами, развалилась страна — на всех парах неслась перестройка. Институт, где я работала, — финансово обнищал. Все факультеты, кафедры и наше КБ должны были выживать самостоятельно. Главный конструктор уже намекнул, что люди должны начать подыскивать себе работу.

А тут ещё недавно произошла Чернобыльская катастрофа, от нас скрывали, как всегда, но в Швеции обнаружили повышенный фон радиации, и всё стало известно. Возникали панические настроения, пошли разговоры, что в Питере много гранита, а он как раз поглощает радиацию. Поговорили, поговорили и успокоились. У нас народ ко всему привычный и терпеливый.

В таких размышлениях доехала до своей станции и пошла на работу.

Вдруг внимание мое привлек маленький плакатик, приклеенный на стене дома. Один уголок плаката отклеился и колыхался от ветра. Наверное, поэтому я его и заметила — яркое пятно на серой стене.

Подошла поближе: «Иисус Христос — Спаситель мира» и приглашение приходить к Казанскому собору — послушать проповедь. Перечитав внимательнее, вздохнула: «Баптисты какие-нибудь или пятидесятники»…

Вспомнилось, как мама в детстве водила меня в Спасо-Преображенский собор. Семья наша всегда осознавала себя православной: всё крещеные, на Пасху пекли куличи и красили яйца. В буфете стояла бутылочка с Крещенской водой. Крестик я носила — вот и все мои познания о вере. «Да, не густо… может всё-таки пойти в нашу церковь?» И тут же отогнала эту мысль, вспомнив сырую, холодную осень 1977 года. Этой осенью скоропостижно умерла моя мама.

Ах, как я тогда горевала, как плакала…

Помню, что еще ребенком боялась даже самой мысли о смерти. Когда училась в пятом классе, у одноклассницы умерла мать — дистрофия сердца после блокады. Тогда часто я просыпалась — мне казалось, что мама — не дышит. И снова засыпая, шептала про себя: «Моя мама будет жить очень, очень долго», шептала, как заклинание, как молитву.

И всё-таки этот день настал: моя мама ушла.

Первое, что тогда вслух подумала: «Если мама так сделала, то это — не страшно». Казалось бы, странная мысль, но не для меня…

В моем сознании — мама всегда была олицетворением надежной защиты, заслоном от всяких бурь. Не знаю, почему так воспринимала — к тому времени мы были: я — уже достаточно взрослой, а мама — слабенькой, усталой от всего, тихой старушкой. Просто она никогда не могла непомерно нас, детей, огорчить. «Вот и сейчас, — думала я, — раз она ушла – значит, так надо, значит, страшного в этом ничего не должно быть…» Так я старалась защитить себя от навалившегося горя.

Хотелось где-то получить подтверждение этим мыслям, найти утешение и поддержку. И я пошла в церковь. А в церкви стояли люди, как мне показалось, такие же одинокие, как и я; священники наскоро слушали то, что я и сформулировать толком не могла, потому что боль была где-то глубже внешних её проявлений.

А ещё удручали старухи в черных халатах, стоящие у подсвечников — я им почему-то всегда мешала.

«Ладно, — прервав далеко не веселые воспоминания, открыла дверь в свое КБ, — схожу, пожалуй, в выходные к Казанскому».

В воскресенье на ступенях Казанского собора собралось тридцать-сорок человек. На возвышении стоял Яков, как позже я узнала — наш российский баптист. Он произнес проповедь, а потом все запели. Пели про Клеопу с товарищем, которые шли в Эммаус. Я не знала, ни кто такой Клеопа, ни что это за Эммаус, куда они направлялись. Стояла у Казанского собора, русского православного храма, который советской властью был переименован в Музей религии и атеизма, слушала эту песню, а по лицу ручьем текли слезы. Почему я плакала — не знаю. То ли вспомнила недавнюю ледяную ночь, то ли жалко было людей, которые стояли на этих ступенях и пели, а у них наверняка было немало проблем и вопросов, на которые они, придя сюда, надеялись получить ответ. А может, было скорбно видеть толпы народа, равнодушно проходивших по Невскому мимо этой жалкой горстки людей.

«Люди! — безмолвно плакала я, — мне тяжело, мне плохо. Боже, ну где же Ты?!» И вся в слезах, так и не получив ответа, поплелась в сторону метро.

Имя сей звезде полынь…

С понедельника началась очередная рабочая неделя. Через пару дней меня вызвал главный конструктор и предложил командировку в Минск, в Белоруссию. Обрадовавшись возможности сменить обстановку, дала согласие, но узнав, что поеду одна — удивилась. Вопросы надо было решать очень серьезные, некоторые из них не входили в мою компетенцию. «Ничего, — подбодрил начальник, — можно связаться по телефону и всё решить».

Вечером стала собираться в дорогу. Зазвонил телефон, сняв трубку услышала голос старшего брата. Узнав, что я уезжаю и куда, сказал: «В эпицентр, значит, едешь?» Этот вопрос заставил задуматься: «Не это ли является причиной тому, что еду одна?» Прогнала эту мысль: «Согласие дано — дело сделано».

И на следующий день уже смотрела из окна поезда на мелькавшие за окном пейзажи. Любила такие путешествия, мерный стук колес успокаивал, кругом незнакомые люди, с которыми видишься первый и последний раз в жизни. От того, наверное, дорожные разговоры иногда бывали на редкость откровенными.

А вот и Минск. Сразу же отправилась на завод. По дороге с удивлением разглядывала толпы людей, куда-то спешащих. День был будний, время рабочее — и это удивило. Уже вовсю шла «перестройка», но страна ещё жила в прежнем режиме: в крупных городах было много заводов, фабрик, различных учреждений, детские сады, больницы — было где трудиться. По будним дням только старики прогуливались по бульварам да мамы с детьми играли на детских площадках. А тут, смотрю, вавилонское столпотворение!

На заводе пояснили, что сейчас в Минск много людей приехало из областей, зараженных радиацией. Все гостиницы переполнены, и мне с трудом сумели забронировать комнату в каком-то общежитии. Сообщили адрес, предложили с дороги отдохнуть, обустроиться, а на следующий день выходить на работу.

Общежитие располагалось в двухэтажном здании. Комната, к счастью, была небольшой. В ней увидела только две кровати и предельно скромную мебель. Все остальные удобства были в общем коридоре. Оглядевшись, я поняла, что одна кровать занята, подошла к другой, стала доставать из чемодана вещи.

Тут в комнату вошла женщина лет тридцати, поздоровалась, назвала себя… и села на свою кровать. Долго сидела молча, выражение её лица было настолько напряжено-грустное, что я спросила: «Вы чем-то расстроены?»

Она как-то безразлично посмотрела на меня. Потом взгляд её стал осмысленным, глаза наполнились слезами, она заговорила бурно, без пауз — как плотину прорвало. И я невольно стала свидетелем трагической страницы чужой жизни.

Приехала она из Мозыря. Небольшой красивый городок. Его и сейчас называют Белорусской Швейцарией из-за великолепного ландшафта. У нее была интересная работа, только что закончила ремонт в новой купленной квартире и обустроила её, собираясь жить в ней долго и счастливо, как всё рухнуло в одночасье. Авария в Чернобыле круто изменила налаженную, казалось, жизнь. В их городке радиационный фон был настолько высокий, что жителей предупредили о предстоящей эвакуации. Вот она и приехала в Минск выяснить — надолго ли их эвакуируют.

Впрочем, не только обычное население, но и власти на местах не имели представления о масштабах этой аварии. И эта женщина ежедневно ходила из кабинета в кабинет, не получая определенного ответа. Сегодня, в очередной раз, ей сказали: придти завтра к такому-то времени в такой-то кабинет…

Она продолжала рассказывать, да и я, потрясенная услышанным, уже сама задавала ей вопросы… Она всё говорила и говорила… рассказала, что у нее многие из родных жили не в самом Мозыре, а в пригороде. У них были сады, огороды. Урожаи в этот году были отличными, но люди получили распоряжение ничего не есть и не консервировать. А для них было противоестественно относиться так к тому, что выросло на земле. И ели, и консервировали. Постоянно собирались собрания, на которых народ обсуждал своё положение. Один мужчина на таком собрании возмущённо воскликнул: «Почему у нас не делают замеров радиационного фона?!» Другой ему резонно ответил: «Ну скажут тебе… и что?!»

Действительно, что?!

А эта женщина хотела узнать истинное положение вещей, ходила по кабинетам изо дня в день. Но что они ей могли сказать?! Чиновники сами впервые оказались в такой сложной ситуации.

Выговорившись, она как-то успокоилась, притихла… в завершение беседы грустно добавила: «И местные от нас шарахаются, думают, что мы сами излучаем радиацию». Помолчав, нагнулась и выдвинула из-под кровати что-то, похожее на небольшой сундучок. Он был полон крупных яблок. Она достала одно и стала есть. Потом предложила мне: «Хотите?» Я очень растерялась — и обидеть человека нельзя, но и есть это невозможно. Ответить постаралась спокойно: «Нет, спасибо — у меня на яблоки аллергия». Хорошо, что у нее не было других фруктов. А то чем бы я тогда отговорилась?!…

Немного помолчав, мы занялись своими делами: она прилегла отдохнуть, а я решила принять душ. Вышла в коридор, у душевой несколько человек ожидали своей очереди помыться. Занимать очередь не стала: узнав, что недалеко есть гостиница, где можно помыться за плату, отправилась туда.

В гостинице дежурная по этажу выдала мне ключ, полотенце и всё необходимое для мытья. Возвращая ей ключ, попросила разрешения ещё приходить. Дежурная, узнав, что я из Питера, обрадовалась — она сама оттуда, вышла замуж за белоруса и переехала к нему в Минск.

Немного подумав, сказала, что завтра должен освободиться одноместный номер, и она оставит его за мной. О лучшем нельзя было и мечтать. Всё складывалось удачно, и мы дружелюбно распрощались.

Время командировки пролетело стремительно. На заводе все вопросы были благополучно разрешены. Наконец-то я, довольная результатами поездки, снова стою на вокзале, предъявляя проводнице свой билет в обратный путь. Поезд тронулся, и вот уже скрылись из виду последние многоэтажные дома Минска, промелькнул пригород и начались сельские картинки с уютными домиками, садами, огородами.

Соседка, назвавшаяся Светланой, сообщила, что ей ехать недолго — часа три, приезжала из райцентра на какое-то совещание. Два других пассажира также представились: один ехал в Питер, тоже из командировки, другой, морской офицер — из родительского дома возвращался к месту службы, во Владивосток.

Познакомившись, мы попросили проводницу принести горячего чайку, и начался неторопливый дорожный разговор. Начался он, конечно, с самой больной темы — с Чернобыля.

Вся страна обсуждала эту страшную катастрофу. Газеты ежедневно писали о состоянии здоровья пожарных, тушивших пожар на четвертом блоке. Они на своих вертолетах зависали в нескольких метрах над кратером и пытались загасить огненный смерч обычными средствами. Конечно же, они понимали, что идут на верную смерть, что они обречены. Но здесь, в маленьком городке Припяти, стояли их дома, жили их семьи, и пожарные делали всё, что было в их силах, пытаясь заслонить их собой.

Сейчас все они в тяжелом состоянии медленно и мучительно умирали в московской больнице.

Говорить об этом было так тяжело, что мы замолкли, и в купе на какое-то время воцарилась тишина.

За время прибывания в Белоруссии мы все получили какую-то информацию не из газет, а непосредственно от людей, как я — от той женщины из Мозыря.

Разговор возобновился, и Светлана рассказала, что в Припяти был настолько высокий радиационный фон, что не оставлял людям ни малейшей надежды вернуться в свои дома. Но что интересно: в той же Припяти, в местной церкви, на удивление многим вокруг храма фон был в пределах нормы, а сам храм был абсолютно чист от радиации. Всё задумчиво замолкли, и после небольшой паузы Светлана достала из сумки книгу в мягкой обложке, полистала и, найдя нужное место, прочла: Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь… Прочитав, Светлана задумчиво сказала: «Чернобыльник — это разновидность полыни».

Из её слов, да и по интонации, я поняла, что она человек верующий, и почему-то, вспомнив ту леденящую ночь и испытанный ужас, хотела поговорить с ней, но заводить разговор при всех не стала…

Через какое-то время тема разговора сменилась. Говорили о многом. Теперь уж не припомню, столько лет прошло, а вот два рассказа запомнились хорошо.

Из рассказа офицера: «Помню, в 1955-м году, мне тогда было 8 лет… В тот день мы с пацанами играли в футбол на небольшой полянке, чуть подальше от нашей деревни. Недалеко проходила дорога, и вдруг мы увидели, что по ней почти бегом спешили женщины, что-то громко выкрикивая на ходу. Стало интересно и, подбежав ближе, мы узнали, что в село возвращается наш земляк… возвращается из лагеря, где он отбыл срок, полученный за то, что во время войны был полицаем. Эти женщины вышли ему навстречу, и… он так и не вошел в село — они его буквально разорвали на клочья… Дело замяли». Рассказчик замолк… а впрочем, и без пояснений было ясно, что иначе быть и не могло: замяли и замяли… вся Белорусии знала, каково людям жилось в оккупации. Разное было… было и такое — людей селами сгоняли в какой-нибудь сарай: женщин, стариков, детей, и сжигали живьем.

А полицаи усердно помогали фашистам…

Запомнился и второй его рассказ: «Когда отец вернулся с войны, в нашей деревне остались только женщины и дети, да несколько искалеченных на войне инвалидов. Поскольку отец был цел и здоров, сельчане единогласно выбрали его председателем колхоза. Человек он был обстоятельный, хозяйственный, и скоро вывел колхоз в передовые.

Жизнь после войны понемногу налаживалась. Из области к нам часто приезжали желающие перенять опыт ведения хозяйства, да и журналисты не оставляли без внимания.

Когда страну возглавил Хрущёв, то повсеместно стала насаждаться его идея — сеять кукурузу. Хоть у полярного круга. Хрущёва потом так и прозвали в народе — „кукурузником“. Не подчиниться указаниям партии было нельзя. Посеял и отец в своем селе кукурузу, выделив под нее немало земли, хотя и понимал, что это неразумно.

Как-то приехали в его передовой колхоз представители из области, которым важно было отчитаться о выполнении указаний, спущенных сверху. Пошли на поле, а показывать — нечего: кукуруза выросла невысокой, и початков практически не было. Журналисты достали свои фотокамеры и блокноты, а приехавшее начальство стояло в задумчивости; и вдруг один из них опустился на колени — кукуруза стала ему по плечи. Велел и отцу встать рядом на колени. Отцу было очень не по себе, но всё-таки встал. Так их и сняли журналисты… на фоне кукурузы, выросшей до плеч. И все, довольные, что нашли выход из положения — уехали, а отец ушел домой и… напился. С тех пор запил».

«Ладно, — завершил он свой рассказ, доставая с верхней полки корзинку с черешней, — не будем о грустном, угощайтесь!» И, весело подмигнув нам, первым стал есть. Купе буквально взорвалось от оглушительно-безудержного смеха, и никто не отказался от угощения.

«Странные мы всё-таки люди, — размышляла я, отправляя очередную ягоду в рот, — ведь всё знаем, всё понимаем, как та женщина из Мозыря, а всё равно едим…Есть в нас какая-то отчаянная безшабашность, не зря же именно в нашем народе родилась поговорка: „На миру и смерть красна“. Да уж… никакой француз или немец никогда нас не поймет, и… объяснять им безполезно». Впрочем, нам самим бы себя понять.

Разговоры постепенно стали затихать, уже давно сошла Светлана на своей станции, чая больше не хотелось, и народ, поскольку время было уже за полночь, единогласно решил: «Надо хоть немного соснуть».

Проснулись от стука в дверь: «Подъем! Подъезжаем!» Это проводница шла вдоль коридора и будила пассажиров. Все наскоро умылись, собрали вещи — поезд подходил к перрону, распрощались и разбежались в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.

На следующий день вышла на работу, отчиталась о командировке и, вспомнив о Третьем Ангеле, решила в ближайшие выходные пойти к знакомым баптистам.

Там было всё то же: кто-то из мужчин сказал проповедь, потом все пели… Я смотрела на их лица — и народ вроде симпатичный… и Яша, как всегда, приветливо улыбается… Но на душе было смутно, вспоминалась моя командировка и множество людей, жизнь которых в мгновение перевернулась, а мы здесь сидим, поем в физкультурном зале какой-то школы. Говорим о чем-то очень далеком от подлинной жизни. Бред какой-то… детский сад. Больше я туда не ходила…

Из страны далече

Год прошел с тех пор, не меньше. Как-то моя старая знакомая сказала, что у них, во Дворце культуры имени Ленсовета, что на Петроградской стороне, приезжие из Южной Кореи пятидесятники интересно проповедуют о Христе. Решила съездить — послушать. То, что увидела — поразило. Зал был переполнен, потом поняла: «перестройка» была в самом разгаре, зарплату задерживали, пенсии не платили месяцами, и… многих людей интересовали пакеты с продуктами, которые там щедро раздавались слушателям. Пастор и его супруга — молодые, приятной внешности люди — были уверены, что приехали просвещать дикую страну. Они не жалели ни сил, ни времени, ни материальных средств, чтобы исполнить священный долг просветительства. И делали это искренне и горячо.

Но они ни слова не понимали по-русски, а оба их переводчика — местные корейцы, бывшие райкомовские работники, в свою очередь, ничего не понимали в Евангелии, отчего и переводы их звучали порой дико.

Но в памяти об этом периоде моих исканий остались и приятные воспоминания: супруга пастора, узнав, что у нас два выходных дня называются суббота (шаббат) и воскресенье, в изумлении воскликнула: «Раз в России выходные дни так называются, Россия точно спасется». И второе: однажды на занятиях дали задание — переписать в тетрадь все четыре Евангелия.

Я купила тетрадь и, стараясь писать каллиграфическим почерком, бережно расставляя знаки препинания, переписала Евангелие от Матфея. Эта тетрадь до сих пор хранится у меня дома. И это Евангелие знала и чувствовала лучше остальных.

На этом все мои поиски смысла жизни надолго остановились.

Правда, иногда приходилось встречать «проповедников», особенно на переходах в метро… и, возвращаясь с работы, останавливалась их послушать. Как-то, в один из дней, оказалась в районе Александро-Невской Лавры. Шел сильный дождь, зонта с собой не было, и я спряталась от дождя под надвратной церковью. С этого места был виден Свято-Троицкий собор, и когда дождь закончился, я почему-то направилась к нему. Поднявшись по ступеням на паперть, уже хотела открыть дверь, как внимание отвлекло множество объявлений, размещенных на специальном стенде. Одно из них оказалось обращением митрополита Иоанна (Снычёва) к «заблудшим овцам» Христовым.

Митрополит писал, что город наводнен множеством сект, что люди ловятся на всякие приманки и рискуют погубить свои души для Вечности. Призывал всех вернуться в родное Православие.

Этот призыв произвел на меня внушительное впечатление, поскольку как раз я и была одной из этих «овец заблудших». Взявшись за ручку двери, задумалась и… открыла дверь.

Вошла и ахнула, ведь уже много-много лет не была в православном храме. Какой же он красивый! Множество икон, с которых внимательно и строго, а иногда с печалью смотрели на меня удивительные лики святых. Кругом позолота, всё торжественно и нарядно…

Вот именно здесь надо говорить о Боге! А не в арендованных помещениях школ, жилконтор и кинотеатров. Стояла и смотрела, распахнув глаза, — что называется, вернулась из страны далече.

Слева и справа от входа стояли напольные киоты, а в них иконы Пресвятой Богородицы. Подошла к одному из них. С иконы на меня печально и скорбно смотрела Матерь Божия, а я в застывшей задумчивости не могла отвести от Нее взгляда.

Мне вдруг захотелось прижаться лбом к Её рукам. Помню, когда мне бывало совсем плохо, мама подходила и, положив свою ладонь, всегда прохладную и ласковую, мне на лоб, этим только жестом успокаивала меня.

И думалось-вспоминалось, как же мне сейчас трудно, грустно и одиноко жить. Вспомнилась и та леденящая ночь, и что я тогда испытала. Помотала головой, чтобы отогнать эти мысли…

Ну да… вот и ступенечки перед киотом, можно подняться и прижаться к Её рукам. Я сделала шаг и вдруг увидела, что на ступеньке уже стоит уборщица в черном халате и старательно протирает икону. Надо же, я настолько ушла в свои думы, что не заметила, как она здесь появилась. Даже вздрогнула, увидев её.

Оглядевшись, поняла: служба закончилась, храм был почти пустой, только видны были редкие молящиеся да служащие занимались уборкой. Храм пустой, икон множество, а ей надо было подойти именно сюда?!

Она всё терла и терла по стеклу, а я уже ни о чем не думала — мне было так хорошо до её появления, что твердо решила: «Дождусь, когда она закончит и уйдет».

В это время к ней подошла другая, в таком же халате, встала на ту же ступенечку, и они оживленно разговорились, своими спинами закрыв от меня печальные глаза Богородицы.

«Но они же считают себя верующими! — возмущенно думала я, — они что, не понимают, что мешают мне смотреть на Матерь Божию?!»

Сейчас, спустя много-много лет, вспомнив этот эпизод, я говорю: «Боже, прости им, не ведали, что творили»… А тогда, зло махнув рукой, развернулась и ушла из храма. Шла по улице… на душе была тяжесть, а в уме — полный мрак…

Всё! Это был тупик, причем мне он казался безпросветным.

А жизнь шла своим чередом: машинально, опустошенно ходила на работу. Дома нянчила внучку — единственная радость была в те годы… свет в окошке.

Как-то, в один из дней, что-то понадобилось найти в письменном столе. Перебирая бумаги, обратила внимание на старую газету — на сгибе фотография молодого улыбающегося священника. Интервью. Прочла до конца. Задумалась: «Странно, ведь я наверняка читала эту беседу? Почему же я не услышала этих слов, этого тихого голоса?»

Подержала газету в руках, решая, в какую стопку её положить — на выброс? Или…

Положила обратно в стол, и, конечно, забыла о ней.

Однажды, укладывая внучку спать, носила её на руках: малышке нездоровилось, долго капризничала, не могла заснуть. Наконец, заснула, и я отнесла её в кроватку — в комнату родителей. Выходя, заметила на экране телевизора знакомое лицо. Звук был почти полностью выключен, я ничего не слышала, но узнала говорившего. Это был тот самый священник из газеты. Тихо прикрыв дверь, ушла в свою комнату.

Шли девяностые годы теперь уже прошлого века. Тогда много было разговоров о Православии, о забытых русских традициях, о необходимости возврата к вере отцов.

Наступили Рождественские праздники, Святки, Крещение… давно забытые слова. В эти же дни я снова по телевизору увидела того же священника, и почему-то подумалось, что это — уже не просто так, что это уже не случайно.

Снова достала ту старую газету. Так: иеромонах Александр (Фёдоров), настоятель церкви во имя великомученицы Екатерины при Академии художеств. Решено! Буду искать!

Хотя я и родилась в Питере, Васильевский остров знала очень плохо, можно сказать — совсем не знала. Мы жили на другом берегу Невы. И хорошо знали город от Литейного моста в сторону Невского проспекта: Летний сад, Марсово поле, Таврический сад — всё с детства избегали, изучили… А тот берег был почти незнаком.

И вот я переступаю порог Академии художеств. На вахте объяснили, как пройти в церковь. Нашла, стала приходить на службы… нерегулярно. Смотрела, слушала, наблюдала. Позади был духовный раздрай. И я была настроена недоверчиво.

В Пасху тоже пришла, но… утром. В храме вовсю шла уборка. Ничего не понимая, спросила, когда начнется служба. Женщина ответила, что была… ночная. Не знаю, что отразилось на моем лице, но она взглянула на меня с сочувствием, протянула красное яйцо: «Христос Воскресе!»

Я шла по улице с ощущением, что пропустила что-то очень важное. Нет, я с детства знала и о Пасхе, и о куличах с яйцами, которые освящали в церквях, но дома разговоров о Боге не было, как не было и сомнений в Его существовании. А в эту Пасху я шла по улице и мне отчего-то было жалко, что я ее пропустила.

В ближайшее воскресенье пришла в храм и сказала священнику, что нуждаюсь в духовной беседе. Он назначил мне время встречи. В назначенный день стояла у закрытой двери храма — пришла немного раньше. Справа от этой двери была другая, ведущая в алтарь, и именно справа, в конце коридора, увидела очень быстро идущего священника. Пройдя мимо алтарной двери, он сначала подошел ко мне, извинился за опоздание, открыл дверь, чтобы я могла пройти в Храм, а сам возвратился назад и вошел в алтарь.

Я стояла одна посреди храма, потрясенная его вежливым, внимательным отношением. Надо же — опоздал всего-то на десять минут… В то время от подобного рода вежливости мы уже отвыкли.

Скоро отец Александр появился, осмотрев храм, выбрал место для беседы. Мы присели на скамейку, и около трех часов он терпеливо меня слушал. Выслушав, задал несколько вопросов, затем сказал: «Формально я могу принять исповедь и допустить к Причастию». Немного помолчав, спросил: «А Вы хотите формально?» «Н-е-е-ет!»

Тогда он назначил эпитимию на сорок дней — ежедневно читать Покаянный канон ко Господу нашему Иисусу Христу и предложил приходить с любыми вопросами к нему в Духовную академию, где он что-то преподавал.

Я приходила почти ежедневно, и что это значило для моей измученной души — не найду слов, чтобы сказать!

С тех пор прошло больше тридцати лет; было за это время, как у всех людей — множество скорбей, болезней, и потерь. Конечно же, всё это тяжело переживала, но… основное устроение моей души с тех пор — это необъяснимая радость в сердце!

Храни Господь моего первого священника — иеромонаха, сейчас архимандрита, Александра!

А тогда, помню, как терпеливо выслушивал он мои вопросы и исповеди, не упуская ни малейшей мелочи. Ничего не подсказывал, но я сама понемногу начала осознавать множество своих грехов и повреждений.

До окончания эпитимии оставалось дня два или три, когда он, внимательно взглянув на меня, спросил: «Ну что? Душа горит?» «Да!» — я уже очень желала причаститься!

Потом ходила на службы, всё шло своим чередом. Единственное, что тогда отметила — он перестал обращать на меня внимание. Сначала удивилась, даже хотела обидеться, потом поняла: «Всё! Тебе помогли, а теперь плыви сама! Нас у батюшки много, а он — один… да и потом — он же всегда рядом». И сейчас, сквозь годы, вспоминаю его тогдашнего — молодой, ему было тридцать три года, взгляд серьёзный и строгий, прекрасная петербургская речь и совершенно детская улыбка!

Мой дорогой о Господе первый священник! Слава Богу за всё!

В те же годы вошел в мою жизнь и другой священник — иеромонах Роман (Матюшин).

Я с детства много читала и, конечно, теперь, бывая в храмах, не проходила мимо свечных лавок — смотрела и покупала книги. Постепенно всю светскую библиотеку в доме заменила на духовную. И это неудивительно — все светские писатели в своих произведениях задавались вопросом «Что делать?», а святые отцы именно на этот вопрос имеют ответы.

Тогда же на моих книжных полках появились и книги отца Романа. Его стихи -проповеди лечили мою больную душу. Я их так и воспринимала: отец Александр врачевал греховные язвы бедной моей заблудшей души, отец Роман помазывал их святым елеем свой поэзии. Какое же это было счастье — возможность припасть к чистейшему, ничем не замутненному роднику поэзии отца Романа! Больше тридцати лет его стихи и песнопения дарят душе несказанную радость жизни во Христе!

Стихи и проза отца Романа органично вошли в мою жизнь. Они утешали, укрепляли, помогали; с ними я жила, старела, умирала, воскресала и продолжаю жить. Они насыщают духовной силой, с ними интересно и радостно жить и не страшно приближаться к завершению земного пути. А там, как Бог даст…

Несмотря на то, что лично иеромонаха Романа не встречала, я все эти годы не перестаю восхищаться целостностью его характера, мужеством и стойкостью. Годы его не меняют!

В моем представлении таким и должен быть воин Христов!

Четыре года я ходила в храм святой великомученицы Екатерины, а в 1998-м году переехала в другой район города. Испросила благословения у отца Александра и стала ходить в церковь рядом с домом.

Грустно было уходить из церкви в Академии художеств. Прощаясь с ней, подумала, что впервые переступила её порог в феврале 1994 года. Дату не помню, но не исключено, что это было в день Праздника Сретения Господня. В любом случае: именно там я встретилась с Богом!

В новом храме довелось узнать околоцерковную жизнь изнутри. Ощущение, будто поплыла по бушующему морю.

В прежнем храме привыкла к тишине, порядку, благообразию. Нет, нельзя сказать, что там была, как в оранжерее. Скорее, я была уже как на пристани. Там мне были ясны цель и задачи. Четко осознавала: отец Александр поставил меня на ноги и указал направление, в котором надо двигаться. Имело значение, конечно, и то, что та церковь была домовая — случайный человек с улицы не зайдет.

Здесь же всё было иначе, увидела много такого, что точно бы меня оттолкнуло, если бы не было предыдущих четырех лет. Но в этом же храме встретила замечательного священника. Со всеми вопросами и проблемами обращалась к нему.

Он всегда был внешне строг, держал дистанцию, каждый раз, когда просила назначить время, чтобы задать ему вопросы, смотрел так, как будто мы познакомились пятнадцать минут назад. Но каким же он был внимательным и ответственным в своих ответах! Ходил всегда в подряснике. Машины у него тогда не было, на службу ездил на электричке, потом на метро и еще несколько остановок на трамвае. При этом никогда не опаздывал.

Он совмещал в себе удивительные качества: с одной стороны, был спокойным, тихим, смиренным, а с другой — не было в нем человекоугодия и никогда не шел на компромиссы со своей совестью — ни с вышестоящими, ни с прихожанами.

Ушел он к Господу во время «пандемии», в мае 2021 года, в возрасте пятидесяти пяти лет.

Упокой, Господи, протоиерея Алексия Качапкина… Вечная ему память!

В этом храме у меня было замечательное послушание — подметала церковный двор. Чего только не пришлось увидеть…

Помню, как-то, подметая, увидела несколько иголок и булавок, валяющихся на земле со стороны алтаря. Старшая монахиня (храм был подворьем монастыря) пояснила, что это всякие колдуны пытаются наводить порчу, втыкая иголки в стену храма. А сколько жизненных историй довелось услышать, обо всем — не напишешь. Во время служб храм был всегда переполнен. И неудивительно — он находился в районе новостроек. До войны здесь были поля и луга. А когда стали их застраивать домами, во время «перестройки» появилась и эта церковь, перестроенная из какого-то здания. Неподалеку была еще маленькая деревянная церквушка. И это — всё на обширный район. Так что люди на службе стояли очень плотно, и всё равно места не хватало — стояли и на улице.

Прихожане были самые разные. Много было и таких, которых наш остроумный народ прозвал «православнутыми».

Немало было всяких грустно-забавных ситуаций, каких, судя по комментариям в интернете, и сейчас премного по всей стране.

Помню, стою раз у подсвечника, подходит старушка, пытается установить свечу, ничего не получается. Тихонечко шепчу ей, чтобы подпалила снизу, на что она, поджав губы, достаточно громко отвечает: «Я ноги Христу — не поджигаю», — и отошла, а я так и осталась в недоумении. «Если она рассматривает свечу так анатомически, то что же она поджигает?!»

Позже я и от других слышала о такой же ситуации. Но это не анекдот, просто подобная языческая зараза стремительно распространяется, как вирус, как любая инфекция. И такого во многих храмах — полно…

Вспомнилось также: служащая утром, перед Литургией, зажигала лампадку перед аналойной иконой и попросила меня что-то подержать, иначе ей придется зажигать левой рукой. Я поинтересовалась: «Чем же левая рука хуже правой? Ведь Господь сотворил всё удивительно целесообразно». Она промолчала. Кстати, очень любила делать замечания людям самоуверенным тоном. На мой взгляд, ничего хуже нет самоуверенного невежества.

Были в том храме и чудные, старорежимные старушки. Они всю службу стояли строго и благоговейно. И несмотря на то, что иногда в церкви было жарко, в застегнутых пальто, считая расстегнутый, распахнутый внешний вид — неопрятным. Но замечаний не делали никогда, научая других своим поведением.

Особо вспоминаю одну. Звали её Татьяной. Она приходила в церковь со слабоумным сыном, лет около пятидесяти. Они стояли рядом и всю службу сосредоточенно молились. Когда в Церкви были панические настроения из-за новых паспортов и ИНН, Татьяна переживала. Пытаясь прояснить вопрос, была непривычно разговорчива. Беседовала и со мной… Она не хотела брать новый паспорт из-за каких-то в нем трех шестерок.

Я до сих пор со слезами вспоминаю её: жила в коммунальной квартире, в уже давно требующей ремонта хрущевке с таким сыночком, приходила в стареньком пальто, пенсию тогда подолгу задерживали, но она и от нее была готова отказаться, лишь бы не предать Христа!

Как много самых разных прихожан можно было встретить в Церкви в те годы! Также и самых разных священников довелось встретить: были и хорошие, были и не очень… Их катастрофически не хватало, и кого только тогда не рукополагали! Батюшка Иоанн (Крестьянкин) часто писал об этом в своих письмах. А в последнее время вообще среди них появилось много реформаторов, экуменистов, обновленцев, либералов, модернистов разного толка. Но всё это уже не заставит меня повернуться и уйти из Церкви. Моя жизнь наполнилась непостижимо-глубоким смыслом. Ясно поняла, что наша Православная Церковь была и остается истинной!

Именно её ненавидит враг спасения нашего, и то, что происходит в ней сегодня — это та самая «невидимая брань», о которой писали святые отцы. Она длится уже веками, а сейчас, похоже, из невидимой перешла в рукопашную.

Помоги нам, Господи!

Вера Чистякова
Сайт «Ветрово»
1 февраля 2026