…От юности душа Ивана стремилась к Богу, упорно сопротивляясь страстям. От тех лет сохранились его дневники, которые он вел ежедневно, и в них, как в зеркале, отразилась борьба души за красоту нетленную, вечную. Нежная душа его, сохранившая детскость и простоту, стремилась лишь к любви к Богу и безупречному исполнению Его заповедей. Юноша зорко следил за моментами ослабления этой любви, скорбя об охлаждении и душевной расслабленности, и вновь и вновь обращался за помощью к Богу. Дневник велся ежедневно, и ежедневно в нем подводился итог как внешним делам, так и внутреннему духовному состоянию. Через несколько лет для него стало возможным сравнивать каждый проведенный день с тем, как он был проведен год назад, два или больше.
Учась в академии (1892-1896 гг.) Иван себя сурово ограничивал в пище, и зачастую переживал жестокие нападения, как он называл, от «обеденных помыслов». Он писал в дневнике: «22 апреля [1894 года]. Пятница святой Пасхи. После обедни я был борим обеденными помыслами, а за обедом поработился, по крайней мере едва бы мог понять об желчи и оцте Владыки… или Моя пища творити волю Пославшего Меня [Ин. 4: 34; 19: 29]. На обед пошел спустя несколько минут после звонка и встретил отца ректора с инспектором [иеромонахом Кириллом (Лопатиным)]; последний сказал: „Должно быть, проголодались, Иван Васильевич?“ Как противоположна выраженная здесь мысль о беззаботности относительно обедов с моею заботливостью о них! Но, Господи! даждь ми восстати!.. Была всенощная… под конец она не была свободна от обедов; …тяжело было встречать в сердце нечувствие, особенно потому, что это последняя пасхальная служба вечерняя: жаль расставаться с пасхальным богослужением — оно кажется каким-то величайшим небесным благом, хотя бы и принималось с малочувствием!»
Самоограничение и как следствие борьба с помыслами относительно пищи были иной раз весьма мучительны, и Иван как-то раз записал: «Обеды… но что с ними делать?! Сколько есть силы бороться — частью терпеть… укорять себя… не забывать главным образом о Боге и о том, что жизнь во Христе и любви… Стоял за службой… увы!.. то бросаемый в ужас оттого, что приходят обеденные мысли и я как бы не различаю, что важнее, обедать ли или (трудно, собственно, сказать) — быть со Христом, то впадал в суетливые помыслы об экзаменах или о слабостях, то в ужас оттого, что стоял за каноном пасхальным как каменный!.. Пал я и не знаю, как восстать!!! Господи! исцели меня. Ибо нет иной жизни… Нужно бы упомянуть о том, что нередко после обеда находит скорбное настроение, что-де не умею побороть страсти чрева. Но чрево берет свое, невзирая на призрачную скорбь. С одной стороны, что-де не нужно поститься для поста и есть в меру, что-де от неедения возгордишься… не в различении едения и неедения-де дело; с другой — постоянное неумение соблюсти себя во время еды и забытие в это время о хлебе ином. Так трудно соблюсти себя и так редко мера находится… Обеды являются в мыслях и в ненадлежащее время: иногда проснешься, и являются неприятные мысли о том, что до приема в себя пищи и прекращения подвига некоторого (стояния за обедней, чтения) осталось столько-то, а иногда ложишься с мыслями о продолжительности подобных времен и их распределении: не безразличными по временам кажутся дни постные и скоромные и роды пищи: здоровье иногда является двигателем подобных мысленных родов… Впрочем, да не придается этому малому значение великого… да не будет оно важным для жизни, как бы в этом была жизнь… жизнь в Боге и Господе Иисусе Христе всё еще так нередко не понимается…»
Дневник архиепископа Фаддея дает возможность увидеть возрастание во времени земной жизни человеческого духа, постигшего, как жить для Христа и с Ним связать всю свою жизнь.
Спустя 30 лет.
Где бы архиепископ ни жил, он не имел ничего своего. Давали ему чай или обед — он пил и ел, если не давали — не спрашивал. Он всегда считал себя гостем и зависимым от того, кто ему помогал.
В конце 1923 года архиепископ Фаддей возглавил Астраханскую епархию.
Сразу же по приезде туда прихожане принесли владыке чуть ли не дюжину только что сшитого белья; староста храма святого князя Владимира, заметив на ногах владыки старенькие, с заплатками сапоги, принес ему хорошую теплую обувь. Почти все это архиепископ раздал. Жил он в двух комнатах. В первой стоял простой сосновый стол, покрытый цветной клеенкой, три или четыре стула, на двух окнах — кисейные занавески, в углу — образа с полотенцами на киотах. Во второй комнате находилась железная кровать, покрытая серым байковым одеялом. Первая комната служила столовой, приемной и кабинетом, вторая — спальней. Дом находился недалеко от Покровской церкви. Каждое утро и каждый вечер владыка шел одной и той же дорогой, через парк, в храм. Каждый раз здесь Архиепископа встречали люди, чтобы идти в храм вместе с ним. И долго-долго потом эта дорога называлась «Фаддеевской».
Аркадий Ильич Кузнецов (юрист, впоследствии духовный сын священномученика Фаддея), придя к архиепископу впервые, был весьма удивлен его обстановкой и необыкновенно молчаливым приемом. «Раньше я видел богатые архиерейские покои-дворцы, пышные выезды в дорогих каретах сановных архиереев, — вспоминал он. — А вот здесь — картина убожества, неприхотливость, какое-то непонятное отношение к гостю. Всё необычно и странно. <…> Мне понадобилось еще несколько недель, чтобы твердо узнать о нем всё, что мне хотелось. Я увидел, как этот невзыскательный к жизни человек привлекал к себе людей именно этой невзыскательностью. Я присутствовал на его богослужениях в переполненных храмах, слышал его чудесные вдохновенные проповеди, видел его кротость и смирение, доходившие до детского незлобия; я видел толпы народа, провожавшего его домой и толпившегося у его дома, на улице и во дворе, с утра до вечера ожидавшего, когда владыка пойдет в церковь. <…>
Я понял всё, когда собственными глазами увидел источник, из которого родится обаяние и любовь к служителю духа. Нет, не ищите этого чистого источника в роскошных покоях, раззолоченных каретах! Красивые перья делают птицу красивой. Вот он — этот источник — в старенькой, порыжевшей рясе; она как бы являлась олицетворением душевной красоты, возбуждающей всё прекрасное в душе другого, открывающей глаза на правду жизни, на евангельскую любовь, на беспредельное богатство души».
Зная, что архиепископ Фаддей мало ест, ключарь астраханского собора протоиерей Димитрий Стефановский обычно заранее предупреждал духовенство, приглашавшееся после богослужения разделить трапезу, чтобы за трапезой они не начинали разговор, а только поддерживали его, если заговорит архиепископ. На праздник Преображения Господня настоятель храма в селе Трусово Астраханского уезда после всенощной пригласил архиепископа Фаддея и духовенство на трапезу. При входе в дом отец Димитрий обратился к священникам с просьбой. «Отцы, умоляю вас не начинать разговор за чаем. Владыка увлекается беседой и плохо ест», — сказал он. Все сели за стол и принялись за еду, архиепископу Фаддею подали чай. Едва он притронулся к еде, как один из священников сказал: «Меня тронуло Ваше упоминание в проповеди, Владыка, когда Вы привели слова апостола Павла: Аще не воста Христос, тщетна вера наша. Архиепископ начал говорить, поясняя слова апостола Павла подробнее и забыв об ужине. Все ели и слушали архиепископа. Затем увидев, что все уже напились и наелись и уже никто не прикасается к еде, архиепископ встал, была прочитана благодарственная молитва, и на этом его ужин закончился.
Архиепископ Фаддей был удивительно молчалив касательно всех вопросов, не имевших отношения к религиозным.
«Прихожу однажды к нему, — пишет в своих воспоминаниях Аркадий Кузнецов, — и говорю: „Какой ночью был ливень с громом, на улице лужи…“
Владыка смотрит на меня, о чем-то думает и говорит: „Да, да, ливень. Вот в сегодняшней Четье-Минее рассказывается о житии праведного, Христа ради юродивого. Однажды застал его ливень в лесу…“ — и владыка воодушевляется рассказом.
Воспользовавшись паузой, я говорю архиепископу: „У вас в доме крыша худая, на лестнице-то вода“.
Молчание».
Из книги архимандрита Дамаскина (Орловского) «Хвала Богу и жертва живая…»
Сайт «Ветрово»
2 марта 2026
