col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Митрополит Вениамин Федченков. «Послужи народу…»

Во­об­ще снам не нуж­но ве­рить. И свя­тые от­цы го­во­рят да­же об осо­бой «до­бро­де­те­ли не­ве­ро­ва­ния снам» (бла­жен­ный Ди­а­дох, в «Доб­ро­то­лю­бии»). Но ино­гда они бы­ва­ют оче­вид­но пра­виль­ны­ми. В Свя­щен­ном Пи­са­нии не раз это от­ме­ча­ет­ся: Ан­гел явил­ся Ио­си­фу (Мф. 1: 20; 2: 13). Во сне явил­ся Бог Иа­ко­ву (Быт. 28: 12-15), Ла­ва­ну (Быт. 31: 24). Ви­дел Ио­сиф сны (Быт. 37: 5), фа­ра­он, ви­но­чер­пий, хле­бо­дар (Быт. 41: 1-7; 40: 5), На­ву­хо­до­но­сор (Дан. 2: 1) и т. д.

Бывали и ложные сны (Иерем. 23: 32; 29: 8; Захар. 10: 2 и т. д.). Опытный лишь различит их.

Поэтому вообще не рекомендуется верить снам, чтобы не впасть в заблуждение и не сделаться трусливо-суеверным. Враг может запутать неопытную душу… Но иногда сны бывают самоочевидны.

Сейчас очень кратко расскажу про видение мною Патриарха Тихона.

Это было в год раздора Митрополита Антония и Митро­полита Евлогия. Я уехал из Парижа в Канны; там служил ежедневно. И однажды вижу сон.

Будто я в каком-то огромном городе. Кажется, в Моск­ве… Но на самой окраине. Уже нет улиц, а просто разбро­санные кое-где домики… Место неровное… Глиняные ямы. А далее бурьян и бесконечное поле. Я оказываюсь в одном таком домике, скорее, в крестьянской избе. Одет в рясу, без панагии архиерейской, хотя и знают, что я — архиерей. В избе человек 10—15. Все исключительно из простонародья. Ни богатых, ни знатных, ни ученых. Молчат. Двигаются ле­ниво, точно осенние мухи на окне, перед замерзанием на зиму… Я не говорю — и не могу говорить: им не под силу слушать ни обличения, ни назидания, ни вообще ничего Бо­жественного. Душа их так изранена — и грехами, и бедстви­ями, и неспособностью подняться из падения, — что они точ­но люди с обожженной кожей, к которой нельзя прикос­нуться даже и слегка… И я, чувствуя это, молчу… Довольно того, что я среди них, что они не только меня «переносят», но даже «запросто» чувствуют себя со мною (однако не фа­мильярно, ничего вольного), не стесняются, «своим» считают.

«Только ты молчи, — безмолвно говорят мне их сердца, — довольно, что мы вместе… Не трогай нас: сил нет».

Мне и грустно за себя, что ничего не могу сделать, а еще больше их жалко: несчастные они.

Вдруг кто-то говорит:

— Патриарх идет.

А точно они и ранее ждали его. Мы все выходим наружу. Я среди группы.

Глядим — почти над землей двигается Святейший Тихон. В мантии архиерейской, в черном монашеском клобуке (не в белом патриаршем куколе). Сзади него в стихаре послуш­ник поддерживает конец мантии. Больше никакой свиты…

И не нужно: души больные, пышность излишняя неперено­сима им.

Смотрим мы на приближающегося святителя и видим, как на его лице светится необычайно нежная улыбка любви, сочувствия, жалости, утешения… Ну такая сладкая улыбка, что я почти в горле ощутил вкус сладкого…

И всю эту сладость любви и ласки он шлет этому народу… Меня же точно не замечает… И все приближается.

И вдруг я ощущаю, как в сердцах окружающих меня кре­стьян начинает что-то изменяться: они точно начинают «от­ходить», оттаивать. Как мухи при первых лучах весеннего солнца… Я даже внутри своего тела начинаю ощущать, буд­то у них и у меня «под ложечкою» что-то начинает «развязы­ваться», расслабевать… «Отпускает»… После я узнал, что в этом месте у нас находится нервный узел, так называемое «солнечное сплетение» (куда и «подкатывает» при горе)…

И в глазах их начинаю читать мысли:

«Гляди-ка, Святейший-то улыбается… Значит, еще дышать-то можно, стало быть!»

И легче, легче становится им, бедным, загнанным.

А Святейший все приближается и все сильнее им улыба­ется. Лицо его обрамлено рыжею бородою.

И когда он подошел уже совсем близко, я увидел, как лица моих соседей тоже улыбались, но еще очень, очень не­много.

«Вот только теперь, — пронзила меня мысль, — им что-ни­будь можно сказать, теперь они стали способны слушать: душа оттаяла. А там, в избе, и думать нельзя было о поучениях».

И понял я, что сначала надо пригреть грешную душу — и уже после выправлять. И Святейший мог это: он очень лю­бил этих грешных, но несчастных детей своих. И любовью отогрел их.

И понял я, что раньше и невозможно было говорить с ними (мне), а потому и не нужно было. Потому мы и молча­ли в избе. И подивился я великой силе, какую имеет любовь!

Святейший приблизился. Кажется, мы — во всяком слу­чае я — поклонились ему в ноги. Вставши, я поцеловал у него руку. Она мне показалась мягкою, пухлою.

Я впервые представился ему, как епископ. Но странное дело: он не придавал этому никакого значения, будто не за­мечал меня. Это показалось мне даже прискорбным. А вся любовь его направлена была к этому скорбящему, подав­ленному простонародью.

Наконец, не выдержав, я решаюсь обратиться к нему с безмолвным вопросом (без слов, а сердцем, но его сердце чует, о чем я думаю):

— Владыко! Ну что же нам делать там (за границею)? — то есть по вопросу о разделении Церкви между Митрополитом Антонием и Митрополитом Евлогием. — Куда же мне идти?

Он сразу понял вопрос, но, по-видимому, ничуть не заин­тересован был им, даже, скорее, прискорбно ему стало. Улыб­ка, сиявшая доселе, исчезла.

Я ждал ответа… Какого? Можно было сказать ему: иди к Митрополиту Антонию, или, наоборот, к Митрополиту Евлогию, или что-либо в этом стиле, вообще по поводу разделения… Но ответ был совершенно неожиданным, какого никак не придумать:

— ПОСЛУЖИ НАРОДУ…

Вот какие поразительные и неожиданные слова сказал мне Святейший: ни о Митрополитах, ни о разделении, ни об юрисдикциях, а о службе народу… И именно народу, то есть простонародью… Недаром в избе были одни лишь мужики (и мой отец, бывший крепостной крестьянин)…

И не сказал «послужите», а в единственном числе: «послу­жи». Это относилось ко мне лично. И тогда вдруг мне стало ясно такое толкование слов Патриарха:

«И чего, вы, архиереи, ссоритесь между собою? Разве дело в вас? Ведь вопрос — в спасении народа, и именно простого народа. Спасется он, все будет хорошо, — не спасется, все погибло. Что могут генералы без солдат?»

И вдруг весь спор из-за власти поблек…

Теперь от меня требовался ответ…

И — к стыду моему! — я почувствовал и трудность, и скучность серой работы среди того простонародья, с ко­торым я молчал в избе. Какое-то искушение овладело мною, и я, точно подневольный раб, решил сделать по­пытку отклонить крест…

— Владыко! — «говорю» я сердцем. — А мне предлагают архиерейское место!

И что-то представилось мне в виде огромного храма: я — в мантии… Поют… Но храм пустой… Иду к алтарю…

Но Святейший вдруг сделался грустным; и в его взоре я прочитал:

— Неразумные вы, неразумные! Ну что пользы в архиерействе, если некому служить? Ведь не народ для архиере­ев, а архиереи — служители Божий для народа…

И мне стало очень стыдно… И я уже готов был бы взять свои слова обратно, но — увы! — поздно: они были сказаны. Тогда Патриарх добавил:

— Ну уж иди к Антонию…

«Ну уж» — то есть из двух худших путей (по сравнению со служением народу) выбирай сравнительно лучший…

А потом что-то упомянуто было о монастыре, далее — что-то забыто… в тумане… Конец — не виден…

Патриарх исчез.

Я оказался в доме (может быть, в той же избе, не знаю).

Гляжу: лежат св. мощи Иоасафа Белгородского, покры­тые пеленою… Я подхожу к ним приложиться. А за мною идет архиепископ Владимир (в Ницце). Знакомый мне свя­щенник о. А. (в Х-ве) открывает пелену. Гляжу: святитель лежит, как живой. Я приложился и говорю архиепископу Владимиру:

— Смотрите, смотрите, святитель — живой.

И отошел к изголовью. А св. Иоасаф протянул руку на­зад и ласково похлопал меня по правой щеке.

Видение кончилось.

Я проснулся.

Таков был сон. Прошло после того несколько месяцев. Я читал одному знакомому этот сон (записка-то потерялась). И вдруг мне пришел вопрос:

— А по какой связи здесь оказался святой Иоасаф?

Я посмотрел заметку времени, когда видел сон, и оказа­лось, это было или под день св. Иоасафа или в день его па­мяти (4/17 сентября). Поразительное совпадение.

Это еще больше укрепило меня в мысли, что сон не слу­чайный. Я послал его к старцам на Афон; оттуда мне отве­тили:

«Сон знаменательный!» — но подробностей не объяснили…

Я же понял его в том смысле, что мне нужно ехать в Россию — «служить народу».

И собрался… И уже почти дали мне разрешение… И вдруг Митрополит Евлогий (с ведома коего я тайно хлопо­тал) прислал умоляющее письмо: отказаться «во имя Гос­пода Иисуса Христа» от поездки, чтобы «не было соблаз­на» эмиграции, и обещал меня здесь устраивать как-то (ар­хиерейское место?).

Я остановился не перед «эмиграцией», а перед именем Божиим… И по телефону ответил, что должен послушать­ся… Он поблагодарил меня…

А я вышел в сад подворья Сергиевского и… разрыдался горько: отказался «служить народу»[1].

И доселе всегда скорблю, когда вспоминаю о том. Нужно бы дня три молиться, и ответ, вероятно, был бы иной…

Митрополит Вениамин (Федченков)
Из «Записок архиерея»

[1] Описанные события имели место в 1926 году.

Заметки на полях

  • Тверь

    Спасибо митрополиту Вениамину и иеромонаху Роману, за их служение всей своей жизнью, за благодатное наставление и общение в простоте душевной с теми, кто скорбит сердцем. Не взирая на звания, облачения и высоту хождения пред Богом, помогают нам, простым людям, обратить свою жизнь к Созидающему души, Тому Кто сказал: « Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас.» (Мф. 11:28).

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Благословенный час

Новый поэтический сборник иеромонаха Романа

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга прозы иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок