Владимир Крупин. О моих родителях

Александр Грицай. Утро

Мои родители — вятские люди. Отец из Уржумского района, мама из Малмыжского. Божия великая милость ко мне, что я их сын. Они встретились, когда отец, вернувшись из Сибири, где учился в Томском лесном техникуме, был лесничим в селении Каксинвай. А оно рядом с деревней мамы, Мелетью. В Мелети был клуб. Там отец и увидел маму. На сцене. Вот и всё. А мама была не просто колхозницей, телятницей с четырьмя классами, она уже была членом Правления колхоза, уже окончила медицинские курсы оказания первой помощи. И очень хотела учиться дальше. Но суровый её отец, мой дедушка, Семён Ефимович Смышляев, лоцман, гонявший плоты по Вятке, Каме, Волге, сказал: «Хватит. Читать, писать можешь, что ещё?» И мама всю жизнь переживала, что так вышло. Но и оправдывала отца: «Трудно жили, семья большая, надо было помогать». Но нас очень всегда старалась выучить. И у неё получилось. Все мы, дети, нас пятеро, вышли в люди, все с высшим образованием. Брат — технолог в Тольятти, сестра — директор школы, другой брат — профессор строительства и архитектуры, ещё сестра — преподаватель, я вот, сам не знаю как, вышел в писатели.

Маму не просто уважали, к ней шли за житейскими советами. Звали её к заболевшим. Выбирали в народные заседатели, в члены родительского комитета. И — она была талантливой огородницей — за семенами. Когда я в одной из повестей о детстве писал, что мальчики катили тыквы, как колесо, это я ничего не преувеличил, это о маминых тыквах. И морковь, и капуста, и свекла, и всякое другое, да всё-всё, было у мамы удивительным. Какие красивые у нас были грядки: мама учила полоть. А картошка! А мальвы под окнами! А как она косила! Размашисто, чисто. Только старший брат за ней и успевал. Когда метали сено, мама всегда стояла на стогу, это называлось «настаивать». И стог у неё выходил аккуратным и непромокаемым.

В хозяйстве у нас была корова, телёнок, поросёнок, куры. Это же всё требовало огромных трудов, всё же, в основном, ложилось на маму: отец всё время в лесу. А ещё важное для жизни — овечки. Их шерсть мама пряла, из неё вязала нам носки и варежки. А ещё она хорошо шила. У нас была швейная машинка «Зингер». «Ночью распарываю, раскраиваю, стараюсь тихо, чтоб вас не будить, днём стрекочу». Когда она спала?

А отец? Вот кто радетель русского леса. Как он страдал за него. Как говорил, что хрущёвской дикое объединение (1960 год) лесхозов и леспромхозов поведёт к гибели лесов. Так и вышло. Лесхозы стали в подчинении у леспромхозов, а тем только рубить, только гнать кубометры, сплавлять лес по рекам. О, с какой болью вспоминаю нашу реку, когда по ней сплошняком плыли деревья. С такой иногда густотой, что мы по ним перебегали на другую сторону. Из нашей реки в Вятку уходило ежегодно триста (!) тысяч кубометров леса. А сколько их, бедных, особенно лиственных деревьев, тонуло и становилось топляками. Леспромхозы в последнюю очередь занимались природоохранной деятельностью, лесопитомниками, санитарными рубками, охраной прибрежных зон.

Отец и мама любили книги. Мою первую книгу, «Родные поэты», 1947-го года издания (она жива), отец привёз из областного центра. Мама любила читать нам вслух, когда мы в зимние вечера залезали на печку, на полати — и как только умещались? Помню коптилку. «Я ваши глаза берегла», — говорила она. Но сберегла и душу. Ибо чтение наше было самое православное — русская классика.

И праздники были в нашем доме. Всегда пели. Отец и мама замечательно. Отец высоким напряженным голосом, мама пониже, сердечным, грудным. Любимая песня отца — «Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силёнку…» (мы по отцу из ямщиков), а мамина любимая — «Вот она, милая роща».

И всегда в гостях кто-то жил. Как мы умещались? Когда дом, в котором прошло моё детство, сгорел, а он был двухэтажным, в газете напечатали его фотографию с подписью: «Таким был дом писателя Крупина до пожара», кто-то, может, подумал, что это весь дом нашей семьи — нет, только четвертинка внизу. Но тесноты не помню. Яков Иванович, отец отца, любил у нас жить. А ведь у него были дочери, мои тёти, по городам, звали к себе. Нет, нас любил. Много читал.

Отец мой рассказывал о предках, о том, что мы приехали в Вятку из Новгородчины при Екатерине. Прародители были: Иоанн, Платон, Герасим. Что наше родство называли Платоновщина. По дедушке со стороны мамы мы были Смышляевы, а по бабушке Толмачевы. Она Александра Андреевна. А папина мама Александра Ивановна (до замужества Кожевникова). Рассказывал также, что его бабушка Дарья была очень набожной. Дядя отца, Алексей Венецииктович Кожевников, — писатель, лауреат Сталинской премии за роман «Брат океана» о строительстве Игарки.

И — главное. Отец очень любил нашу маму. Всегда привозил подарки из леса: цветы, ягоды, грибы, зимой просто ветки сосны или пихты.

Хвойный запах всегда напоминает мне о нашем доме.

Владимир Крупин
Сайт «Ветрово»
1 августа 2026