Игумения Феофила (Лепешинская). «Мiр ловил меня, но не поймал»

(Эпитафия на могиле Г. Сковороды)

Игумения Феофила. Фотография: marfamaria.ru

Оскудение монашеских добродетелей, особенно основополагающей – послушания, влечет за собой, по общему мнению, деградацию монашеского жития, которую принято называть обмирщением. В 1990-е годы поступить в монастырь означало согласиться жить в руинах, без привычных городских удобств: всюду и всегда холод, умывались ледяной водой, белье стирали кое-как в реке, спали в чем работали, питались от пожертвований (приходилось иногда вытряхивать жучков из просроченных макарон), денег не было совсем, кухню осаждали крысы, с которыми сражались голодные деревенские кошки, шум строек, пьющие работники… Удивительно, что всё забыто, вспоминается сейчас с трудом. И вроде никто не болел! А теперь каждую неделю тратим десять-пятнадцать тысяч рублей на лекарства.

Первым знаком вторжения цивилизации стал, простите, японский биотуалет: для женского монастыря подарок неоценимый, особенно в зимнее время. Когда Господь стал посылать благодетелей, один из них построил баню, и если раньше шутили, что моемся трижды в год, то теперь перешли на режим дважды в месяц (возни с ней хватало: помыть пол и закопченые стены, натаскать воды, дров, снова помыть пол). К бане прибавилась, хоть и старенькая, стиральная машинка, теперь белье уже не возили в корыте на речку. Так мы постепенно привыкали к удобствам; в новом корпусе появились уже не только туалеты, но и душевые кабины, правда, не в каждой келье, как (говорят) в Греции, но по две на этаж.

Комфорт первой необходимости еще не симптом обмирщения; монахи никогда не противились техническому прогрессу, скорее радовались, когда благодаря усовершенствованиям освобождалось время для молитвы и чтения. Например, святой Афанасий Афонский (†1003) соорудил механическую тестомесилку, которую приводили в движение волы. В наших монастырях заводили мельницы, водокачки, каменоломни, смолокурни, разные мастерские, порой хлебозавод держали, макаронную фабрику, винное производство, и никто не беспокоился по поводу обмирщения: кормить приходилось не только сотни насельников, но и тысячи богомольцев.

Сегодняшние мы, приходится признать, виноваты, но не в том, что у нас тепло, светло и чисто; обмирщение началось, когда один доброжелательный человек подарил нам кассету с фильмом о Святой Земле, а когда понял, что смотреть его не на чем, купил и телевизор, и видеоплеер. Другой благодетель принес мобильный телефон – ну поразительно же удобная вещь!^[1]. И вреда от него не было, пока он не усовершился до смартфона. А компьютеры и всякие электронные штуки действительно для души опасны, потому что движущиеся картинки и острые сюжеты завораживают, увлекают, развлекают, отвлекают от того, за чем мы пришли в монастырь, и вовлекают посредством интернета в мирские проблемы и хлопоты, в политику и сплетни, в созерцание чужой грязи и осуждение, осуждение, осуждение. Все другие вторжения мiра: представительства на светских мероприятиях, миссионерские встречи, обеды с благотворителями, прием паломников не так противны монашескому духу, хотя бы потому, что участие в них регламентируется послушанием.

Мы живем в стране, где испокон веков всякая деятельность, направленная на улучшение собственного материального положения и быта, порождает – или уже пора употребить прошедшее время? – чувство неправоты: позиции Обломова могла противостоять лишь жизнь ради идеи или спасения других. В советское время повседневный быт был хоть и обезбожен, но аскетичен: общественное безусловно ставилось выше частного, жаждали подвига, стремились в космонавты, а не в юристы-экономисты; демонстрировать богатство считалось дурным тоном, «быть знаменитым – некрасиво», семейная мораль высоко ценилась как основа здорового общества, кинозвезды не хвалились по телевизору многочисленностью браков и романов и никто не произнес бы: «Я никому ничего не должен». Благодаря тотальному дефициту всегда хватало поводов к утешению: отстояв часа четыре в очереди, удавалось порой купить чайный сервиз в подарок маме, или финские сапоги, или чешский шкаф, или связку африканских бананов, или двадцать рулонов туалетной бумаги. А чтобы подписаться на собрание сочинений Бунина, занимали очередь с вечера и, греясь в подъездах, дежурили всю ночь до открытия магазина. Теперь же вот оно, изобилие еды, и книг, и тряпок, и мебели, и всяческих электронных штучек, украшающих быт, но таков закон нашей природы: то, что в избытке, перестает доставлять удовольствие. Вода несет наслаждение, когда помучился от жажды, сон утешителен, если сильно устал, еда особенно вкусна после поста. Пресыщение порождает нечувствие, тоску и скуку, а главное – неблагодарность Богу, милующему нас. В монастыре, как правило, здоровое питание, натуральные продукты, собственные овощи, молоко, творог, сметана, масло, мёд и, однако, кое-кто скучает по чипсам и кока-коле!

Утверждают, что изменой монашеству является чтение романов, просмотр фильмов; это верно для тех, кто нормально развивался до монастыря, получил какое-то образование, культурные познания; такие люди без всяких усилий и запретов отказываются от беллетристики и прочей развлекаловки, постепенно переходя на более высокий уровень мышления. Но теперь все больше оказывается тех, кому требуется «ликбез», прививка элементарных бытовых навыков, вплоть до норм приличия, простой вежливости и добропорядочности; даже говорить «спасибо» и «простите» нужно научить, а это проблематично, поскольку принуждать к извинениям или благодарности невозможно. Те же проблемы в Греции, даже на Афоне. «Когда современные молодые люди приходят в монастырь, – рассказывает русскому паломнику игумен монастыря Дохиар, – они ничего не умеют, их приходится учить всему: стоять в церкви, креститься, сидеть за трапезой (ведь дома они привыкли класть ноги на стол), даже нормально пользоваться туалетами. Люди приходят в монастырь с чувством дерзости, неуважения к старшим, с совершенным отсутствием смирения, так что часто необходимы определенные кровопускания. Ему еще нет восемнадцати лет, а он уже сотворил все мыслимые и немыслимые грехи…» (Из сети).

Атмосфера обители должна содействовать облагораживанию: библиотека, включающая классику, занятия или просветительские беседы, может быть, и хорошие фильмы. Святитель Григорий Палама называет монастыри «святыми фронтистериями»: словом τὸ φροντιστήριον в школе Сократа называли помещение для размышлений. Он пишет: «Мы бежим от мира и находим пристанище в этих посвященных Богу монастырях, местах, посвященных богомыслию»^[2]. Но прежде богомыслия хорошо бы разбудить мысль как таковую, стимулировать любознательность, желание задавать вопросы и получать ответы. Греки, например, Достоевского называют «мирским Исааком Сириным»^[3]. Или мы умнее их, и нам нет пользы прочесть «Братьев Карамазовых», да, впрочем, и «Войну и мир» и «Евгения Онегина»? Келейница о. Иоанна Крестьянкина, которая к моменту встречи с ним окончила Строгановское училище^[4], вспоминает, что батюшка поначалу решительно отверг ее горячее желание читать «Добротолюбие» и руководствоваться им: «Читать будем непременно, но начнем не с «Добротолюбия», а с классиков русской литературы»; вместо Толстого благословил Достоевского^[5]. Чем опасны для нашей веры фильмы, не только библейские: «Бен Гур», «Моисей», «Царь Давид», но и современные: «Голгофа», «Страсти Христовы», «Монах и бес», а также и просто вполне христианские по духу, например шедевры Кустурицы?

Обмирщение – это когда девушки из монастыря, переодетые в русские сарафаны и кокошники, исполняют «подблюдны песни» на юбилее губернатора. Обмирщение – когда иеромонах в подряснике, причесанный и напудренный, выходит на телеконкурс и поет пошловатый романс о сложностях семейного быта. Обмирщение – когда в мужском монастыре повсюду мельтешат женщины. Обмирщение – когда монашествующие живут каждый сам по себе, при общей трапезе заводят в кельях холодильники и микроволновки, оправдываясь хроническими болезнями и диетами. Обмирщение – молчаливое и потому непреодолимое вкоренение потребительства, когда насельники считают непреложной обязанностью начальствующих греть и питать их, а сами под любым предлогом уклоняются от работы, как в колхозе. Концерты и спектакли, детские приюты и богадельни, конференции и доклады и прочие «мероприятия», которых стало так много, выявляют подмену монашеской молитвенной жизни чем-то более доступным и заметным, подходящим для отчета в активной миссионерской деятельности, – и это также признак обмирщения.

Обмирщение – когда настоятель(ница) по нескольку раз в году путешествует по морям и святыням, отдыхает и лечится за границей, приобретает дорогую личную машину, а то и недвижимость и считает себя вправе публично смирять братий (сестер), высмеивать, обзывать, ставить на колени.

Обмирщение породило такое понятие, как «церковный администратор нового формата»^[6]. Один настоятель, публично отвечая на вопрос, кто идет в монахи, клеймит вверенных ему братий: «Это неудачники по жизни, люди со сломанной судьбой, которые во всем разочаровались». В новых монастырях возникла тенденция провинившихся, чтобы не портить глянцевый пейзаж, немедленно выставлять за ворота, а то и сдавать в психушку. В прежних обителях, например в Печерах, пьющего брата терпели до последнего, т. е. до его смерти, следуя правилу «в семье не без урода», – потому что была семья.

У современных людей сил мало, здоровье слабое, рано вставать, трудиться, учиться не привыкли; собственно, в душах царит тот же «порядок», что и в окружающем мире. Дети растут часто в неполных семьях; внутренние проблемы, порожденные этой бедой, никогда не изживаются, отсюда нестабильная психика, настороженность, подозрительность к старшим. Самое печальное – отсутствует навык слушаться родителей; понятно: они же динозавры, не разбираются в компьютерной терминологии, не понимают сленг, не знают ночных клубов, рок-групп и модных напитков. Христианский брак существует для того, чтобы дети, получая опыт жертвенной родительской любви, сами учились терпению и любви; если такого опыта нет, укрепляется привычка заботиться только о себе.

Но ангелы с неба в наши обители не слетят, другие люди вскоре не народятся, поэтому терпим тех кто есть, и поэтому послабления в монашестве стали, можно сказать, нормой, особенно что касается пользования интернетом, а с ним проникновения в монастыри разрушительного духа времени. Начальствующие вынуждены идти на компромисс, проявлять гибкость по отношению к вызовам реальности, главный из них – антропоцентризм, идея главенства человека, его благополучия и процветания, которая из поголовно зараженного ею мiра пробилась и в Церковь. Приходские старушки с тревогой вздыхают: «Мы никогда так хорошо не жили», – и, следуя привычной логике, ожидают войны. Наша немощь не позволяет строить жизнь в монастыре по уставам, составленным подвижниками прошлого. Но это отнюдь не означает, что устаревшие традиции пора отменить, а послабления узаконить или, наоборот, строить всех под единый строгий устав, изгоняя слабых. Полезнее для нас, несмотря на печальные расхождения с духом древнего идеала, признавать неизменность и неколебимость этого идеала. Еще не все потеряно, пока мы понимаем: «оставить мир» означает перестать жить для себя. Желать монашествовать значит стать на путь служения Богу и людям, отрекаясь от собственных пристрастий и пожеланий. Если вера есть, Господь Сам, как в известной притче, со временем возведет Своего раба на место, пригодное для развития его личности и полезного служения Церкви. Чем ближе человек становится к Богу, тем острее он осознает нужду в послушании, понимание которого становится более умным и глубоким. Вспомним эпизод со смоковницей; сначала мы воспринимаем его как некий курьез, противоречие здравому смыслу: ну как Спаситель требует невозможного и ожидает результата! Но через годы раскрывается смысл поучения: когда Господь дает нам задание, Он дает и силы исполнить его. Беда, что боимся рискнуть и не хотим Его слышать: а вдруг Он потребует того, чего я не желаю или считаю превосходящим мои силы. Таким образом, духовный возраст имеет ясный критерий: ты больше не воспринимаешь евангельские заповеди непосильными.

Игумения Феофила (Лепешинская)
По материалам сайта «Киновия» (Богородично-Рождественская девичья пустынь)