О горожанах ничего сказать не могу, но в деревенских заметил привычку коверкать имена живущих рядом. Трудно объяснить, почему высота, установленная Творцом для каждого имени, запросто нарушается людской испорченностью. Может быть, это обыкновенное свойство всякой испорченности? Может быть… но видится мне, что имена при этом падают со своей высоты и, как медная утварь от удара о землю, плющатся, часто до неузнаваемости. И, повреждённые, катятся, пока позволяет энергия падения, либо в пустыри, заросшие глухой крапивой, либо к обрыву, с которого бросают всякий хлам хозяева ближних дворов. С удивлением и печалью потом узнаёшь, что Зюня — это Зина; Вольгета, Вольгеня и Вольгеша — это три разных человека с именем Ольга. Невольно представляется, как величавое в своей простоте, наполненное внутренним светом и тишиной имя Анна после падения превращается в Нюрку и, выбивая мятыми краями на колдобинах дороги «Нюр-ка… Нюр – ка…», катится к тому самому обрыву, с которого уже упал Мишука. Сашун лёг в крапиве на пустыре… И если присмотреться, то можно заметить сходство исковерканных имён с жизнью тех, кто эти имена носил.
Бедный люд… Сколько его погибло от огня в пьяном сне, сколько раскатилось по заброшенным местам или, ещё страшнее, наложило на себя руки!
О Нюрке в памяти сохранилось очень мало, более того, до сих пор не могу вспомнить ни её лица, ни её голоса. Знаю, что своей семьи у неё не было. Жила у матери — жили вдвоём, но как-то совсем не так, как должны жить родные люди. Хлеб насущный зарабатывала тем, что ходила «по наряду», то есть куда пошлёт бригадир. Помню, в своё время матушка моя тоже ходила по наряду и, как только научился уверенно читать, просила: «Сбегай, сынок, узнай, куда мне сегодня?». Я бежал к деревенскому клубу с дырявым крыльцом, где висел листок-наряд от бригадира, чтобы узнать, кто куда послан. Над столбиками фамилий, выведенных «химическим» карандашом на потёртой за голенищем сапога бумаге, в зависимости от сезона коротко указывалось: на погрузку, на посев, на прополку, на сенокос, на уборку…
Стоили же эти щедрые «на…» столько, что заработанного хватало только, чтобы потерпеть да как-нибудь выкрутиться.
С тех пор, когда матушка ходила по наряду, до Нюркиной поры минуло лет двадцать, а деревня так и коротала дни свои от «потерпеть» до «выкрутиться».
Ко всему прочему, Нюрка болела астмой и то ли в больнице, то ли в санатории познакомилась с таким же астматиком, да так крепко, что с ним вернулась домой. Занятый своей живописью, я совсем не интересовался деревенскими новостями и, скорее всего, о том, что Нюрка вышла замуж, узнал последним.
Потом, уже находясь «при должности» прораба совхоза, побывал в доме, который обустраивали немолодые «молодожёны». Среди недостроенного совхозного жилища меня встретили две живущие молчаливой радостью души. Давно смирившиеся с тем, что о них вспоминают, только когда требуется исполнить чью-то волю, они с удивлением и настороженностью отнеслись к моему предложению о помощи и тут же торопливо стали убеждать, что обойдутся своими силами. Давнее, выстраданное желание иметь свой угол, надежда на встречу с обыкновенным человеческим счастьем, которое, казалось, навсегда затерялось в беспросветных опостылевших буднях, видимо, превращали тяжёлую работу в приятные хлопоты. Уже топилась печь, сложенная хозяином, и с её теплом по пустому помещению разливался терпкий запах свежей глиняной побелки. По Нюркиному смущению легко угадывалось, что запах этот ей совсем не мешал, но отзывался то ли сладостным томлением оживших детских грёз, то ли счастьем от тишины и уюта собственного дома. Заметив, что смутил хозяев вниманием к их строительным делам, коротко выяснил самое необходимое и тут же ушёл, но едва заметная Нюркина радость странным образом передалась мне и многие годы потом, когда жил уже далеко от них, отзывалась в моей душе добрыми воспоминаниями.
«А как же Нюрка?» — спросил я свою бывшую соседку, когда, встретившись более чем через тридцать лет, стали вспоминать земляков. «Повесилась в собачьей будке…». Оказывается, Нюркин избранник ушёл к другой — она такого не перенесла и стала искать смерти. Несколько раз из петли её успевали вытащить родственники, но вот однажды недоглядели…
Человеку, казалось бы, стоило только передумать и подняться с колен, как самой страшной и непоправимой ошибки он не совершил бы, но… поздно!
Я уже перестал удивляться тому, где и каким способом ищущие смерть находили её, но из этого же разговора с соседкой узнал, что есть следователь, которому однажды способ ухода из жизни самоубийцы показался странным и неправдоподобным. Расследуя дело о суициде, он решил провести следственный эксперимент и накинул себе на шею петлю, которая тут же как бы сама собой затянулась. И если бы напарник не оказался в этот момент рядом, то висеть бы ему с согнутыми ногами в том же шкафу на перекладине для одежды, с которой совсем недавно сняли самоубийцу.
Суровый урок и предостережение: блюдите, како опасно ходите.
Только вот эти апостольские слова вряд ли кто вспомнит из идущих к обрыву. Да и знают ли они эти слова? Тогда, может быть, далёкий колокольный звон отрезвит, заставит замедлить шаг, остановиться у края бездны, и развернувшись, с надеждой на спасение пойти на голос Зовущего!
Александр Шадурин
Фотография автора
Сайт «Ветрово»
15 сентября 2025
