Аплодисменты у гроба
Никогда не соглашусь с новым обычаем при прощании с умершими. Особенно на похоронах актёров. Как будто актёр, лежащий в гробу, сыграл последнюю роль, роль покойника, сыграл достоверно, и ему аплодируют. Как это понять? Его понесли к катафалку, и все захлопали. С чего? Нет, в голове не укладывается. Ведь не театр, церковь, не пьеса игралась, отпевание было. Актёру что, при жизни не дохлопали?
Но кто и когда внедрил в нашу жизнь это омерзительное кощунственное хлопание? Как хлопать умершему, как? От радости, что ли, что он умер? Тут молчать и молиться, и главное, думать о своём уходе с земли, который обязательно будет. Ну похлопают тебе, от этого легче будет в рай попасть?
Кукла Маша
Где вы, ненаглядные наши куклы Маши? Что-то сдвинулось в сознании об-щества, когда кукол заменили зверушки. Деточкам же надо о ком-то заботиться, это от Бога, это в природе человека, особенно у девочек. Прочёл пронзительный рассказ о девочке из блокадного Ленинграде. Её, сиротинку, вывезли на Большую Землю. Она совсем умирала. Есть ничего не хотела. Молча лежала. И тогда простой человек, рабочий при больнице, сделал ей из полотенца куколку. Нарисовал глазки, ротик, носик. Принёс, сказал: «Вот, Леночка, это твоя дочка. Есть ничего не хочет, а есть надо. Ты её мама, она тебя послушает. Ты этой каши ложечку ей, ложечку сама». Так вот, эта Леночка этой куклой была спасена от смерти.
Стою в храме. Идут малыши. Все почти со зверушками. Кукол нет.
— Пo-RUSSки? — Это не по-русски
Есть, несомненно есть засилие антирусских чиновников во властных структурах, особенно в исполнительных. Это легко доказуемо: есть какой-то приказ свыше, значит, надо его выполнять. Ведь так у порядочных людей? А как у нас? Всё бьёмся за подлинную Россию, а она без русского языка русской не будет. Это к вопросу о Законе ограничения вывесок на иностранных языках. Но что мы видим? Вывески живут и процветают. Но надо же показать начальству, думают чиновники, что мы всегда руки по швам, когда нам что прикажут. Вот мы везде понаразвешиваем дорогие стенды с фотографиями людей и зверей и подпишем: «Любить по-русски», «Дружить по-русски». Но так как нас воротит от всего русского, то мы всё-таки напакостничаем, напишем слово «по-русски» не по-русски. А как? Латиницей напишем это слово. И вот висят на вокзалах и улицах плакаты: девочка обнимает голову медведя или юноша и девушка влюблённо смотрят друг на друга. И подписано: «Любить пo-RUSSки». И приказ выполнили, и в русский язык плюнули.
Но и свою подлую душонку показали.
Не лезь без очереди!
Очередь — великое, не умирающее слово. Очередь на квартиру, машину, очередь за билетом в кино, театр, на автобус, на поезд. Очередь в детский са-дик. Везде очередь. А как без неё? Было понятие и живой очереди, которая могла стать от долгого стояния еле живой.
— В очередь, в очередь! — всегда раздавались возгласы стоящих в очереди людей, когда кто-то рвался к прилавку, к кассе без очереди, подкупал начальство, ссылался на льготы, хватал ребёнка на руки и с ним врезался в число стоящих в очереди, отодвигая их. Про ребёнка я не выдумал, сам видел, как на любимом мною Ярославском вокзале цыганка сдавала, так сказать, в наём замотанного в тряпки младенца. Перед передачей живой куклы из рук в руки и взяв плату, она щипала младенца, и тот начинал пронзительно верещать. Чьё сердце не растопится от этого крика. Пропускали.
Но коротко скажу, что, по моим воспоминаниям, внеочередной захват какой-либо привилегии ни к чему хорошему не приводил. Не смысле житейском, в духовном. Разве не грех оттереть кого-то от его места, грех, конечно. А он ложится на душу и отягощает её.
Дедушкин кораблик
Я ещё застал семейные застолья, в которых ели деревянными ложками из одной чашки. В детстве меня и младшего брата наша мама привезла к своему отцу, нашему дедушке Семёну, и заторопилась обратно: дома оставались ещё и брат и сестра. Хотя они были постарше нас, но для мамы все равно дети.
Дедушке делал пристройку к дому, так как становилось тесно. А на стройке всегда всем много работы. Мы сразу влились в дружный коллектив, соединились со своими братенниками, двоюродными братьями, детьми наших тётушек: тёти Ени, тёти Нюры и тёти Шуры. Кто постарше, работали топором и рубанком, ошкуривали брёвна, копали ямы под фундамент, кто помоложе, вроде нас, собирали стружки, подтаскивали и оттаскивали остру-ганные доски. Я прямил гвозди, которые выдирал из старых досок, гвозди, уже послужившие, но способные ещё послужить. Брат собирал и носил к печке щепки. И ещё он строил из щепок домики. Дедушка, проходя мимо него, взял щепку побольше и тут же, действуя одним топором, превратил её в кораблик.
Нас подстёгивать было не надо. Дедушка почти и слов не тратил. Если кто-то что-то не так делал, он просто на него взглядывал, и тот разу всё понимал. Как-то очень даже азартно старались помогать дедушке.
Близился полдень.
Бабушка Саша позвала обедать. Налила в рукомойник воды и положила рядом домотканое полотенце. Вымыли руки и уселись на скамьи за общим столом. Дедушка посадил меня рядом с собой. Деревянные ложки были разложены по краям стола. В середине на полотенце была горка ломтей свежеиспечённого хлеба. Бабушка поставила большое тяжелое блюдо. Со свежей окрошкой. Я схватил ложку и замахнулся заехать ею, но ощутил вдруг какое-то общее напряжение, возникшее за столом. Остановился. Дедушка первым зачерпнул из блюда, подставил под дно ложки хлебушек и понёс ко рту. Тут и я, изголодавшийся, зачерпнул ложкой и опрокинул её в рот. И снова потянулся за добавкой. Братенники ахнули, дедушка тяжело вздохнул, поднялл свою ложку и ощутимо треснул ею по моему лбу. Никто ничего не сказал. Зачерпывали по очереди, по кругу, вкуснейшеее блюдо из первого летнего кваса, первой зелени, свежей сметаны, откусывая от незабываемого деревенского хлеба. Ещё была лесная малина, залитая холодным молоком из погреба. Оказывается, наши сестренницы встали в четыре утра и ходили в лес. Набрали малины, а теперь ушли спать на сеновал.
Молча обедали. Дедушка из-за стола встал первым, мы тут же вскочили.
— Доедайте, — сказал он и вышел.
И тут-то мы все стали хохотать, а я громче всех, хотя и потирал ладошкой ушибленное место. Брат глядел на меня восторженно.
— Ну чего, присадисто? — спросили меня братенники.
— Да ничего, — храбро отвечал я, употребляя часто слышанное выражение, — до свадьбы заживёт.
И в самом деле, до свадьбы зажило.
Мы и после обеда крепко работнули. Жара усиливалась, превращалась в духоту. Дедушка крякнул, сел точить топор, а нам сказал:
— Ну что, бегите ополоснитесь.
И мы помчались на реку.
Вот такой мне был целебный урок на всю жизнь. Всё в жизни должно быть по порядку, в свою очередь. Спасибо, милый мой, незабвенный дедушка Семён Ефимович Смышляев, вятский лоцман. Посаженный богоборцами в тюрьму за отказ работать в Светлое Христово Воскресение.
В первую ночь у дедушки и бабушки я вспомнил маму. И очень мне стало тоскливо. Я даже всхлипнул и, видимо, громко, потому что спящий рядом брат зашевелился. Я притих.
Да, чуть не забыл. Когда мы уезжали из деревни, дедушка дал какой-то свёрток, сказав: «Домой увезите». Бабушка Саша перекрестила нас. Братенники проводили до перекрёстка, а там посадили в кузов на попутную машину.
Оказалось, что дедушка подарил нам свою гимнастёрку ещё с Первой мировой войны. Он был, мы этого тогда не знали, Георгиевским кавалером. Мама наша хорошо шила. И она сшила из этой гимнастёрки аккуратный кителёчек, который старший брат долго носил. Потом кителёчек перешёл ко мне, а после к младшему брату.
Дедушкин кораблик мы пускали по весенним ручейкам. А однажды зазевались, и он у нас уплыл. Мы переживали, но папа утешал:
— Он в Вятку приплывёт, а по Вятке дедушка ваш плоты водит. Кораблик рядом с плотами поплывёт. И дальше в Каму, и дальше в Волгу. По всей России.
— И дедушка кораблик узнает? — спросил брат.
— Конечно, — ответил папа.
А папа всегда говорил правду.
И с этим младшим братом, ставшим почётным профессором строительства и архитектуры через семьдесят пять лет, на его даче мы вспоминали своего дедушку Семёна.
— А помнишь, из одного блюда ели? Да, и никакой заразы не боялись. Мама говорила: разбежались по разным тарелкам, культурные стали. А как у Пушкина: «Ковши круговые, запенясь, шумят на тризне…». То есть чаша идёт по кругу и все из неё отпивают.
— А ты знаешь, та гимнастёрка жива! — воскликнул брат, извлекая на свет тот самый кителёчек. Красивый, крепенький, без единой заплаты. — Царское сукно! Ещё и мой внук носил.
Осталась сейчас от дома дедушки только одна половина. Именно та, которую мы помогали строить.
Владимир Крупин
Сайт «Ветрово»
25 июля 2026
