Трубчевск — городок маленький, и весть о том, что приезжает иеромонах Роман, разлетелась по нему быстро. В один из пасхальных дней 2015 года в читальном зале библиотеки собрались желающие встретиться с известным земляком.
«Что вы обыкновенного иеромонаха как епископа встречаете… Нет, нет — ничего этого не надо», — отец Роман категорически отказался принять букет цветов, а перед беседой настоятельно и даже строго попросил собравшихся выключить телефоны. Все послушно исполнили просьбу и стали задавать вопросы. Вопросов было много, но особого интереса они во мне не вызывали, да и от самой встречи ждал чего-то большего, особенного.
Мои радужные ожидания окончательно разрушил звонок телефона… отца Романа. И этот звонок, и вид сконфуженных женщин с неподаренными цветами как-то сильно и нехорошо подействовали на меня. В отце Романе я тогда искал то, о чём не имею ни малейшего понятия, и, не найдя подтверждения своим ожиданиям, осудил его. Нет, его поэзия вызывала во мне совсем иные мысли и чувства.
В конце встречи к отцу Роману выстроилась очередь. После пасхального приветствия он каждого помазывал маслицем. «Христос Воскресе!» — приветствует и меня отец Роман, а я в ответ начинаю что-то лепетать о живописи. «Христос Воскресе!» — повторяет он, и только после того, как услышал ответное «Воистину Воскресе!» и совершил помазание, принял от меня десятка полтора фотографий живописных работ. Он не сразу понял, что это моя живопись, но в повторном лепетании мне всё же удалось выразиться яснее. И фотографии, и моя фамилия его заинтересовали — стал называть имена своих сверстников с такой же фамилией, которых знал ещё со школьных лет — все оказались моими родственниками. Из-за многолюдства поговорить обстоятельно не получилось, но даже эти несколько минут общения с отцом Романом вернули мою душу от осуждения и неприятия его поступков в состояние радости пасхальных дней.
Обращался он ко мне, как, впрочем, и ко всем, всегда только на «вы», не допуская ни панибратства, ни бахвальства знакомством с ним. Иногда был даже суровым или несколько резким. Но суровость могла быстро смениться смущением. «Я же Вас благословил. Что Вам ещё надо?» — со всей требовательностью возразил он однажды на мои попытки объяснить свою полную неподготовленность для работы со словом. Действительно, какой из меня литератор: филологического образования не имею, пишется всегда тяжело, коряво и крайне медленно. «Батюшка, Ваша мера слишком велика для меня и непосильна», — признался я, чем, кажется, застал его врасплох и смутил. «Обязательно пишите. Сейчас людям не хватает обычной человечности, которую наше поколение видело», — убеждал он меня не бросать начатое.
Мнение отца Романа о моей живописи, о литературных зарисовках или фотоиллюстрациях к его песнопениям сильно влияло на меня и очень ценилось мною. В его коротких отзывах читалась поддержка и одобрение сделанного. Но вот окончена работа над слайд-фильмом к песнопению «Яблони детства» в исполнении отца Романа и матушки Теодоры (Васич), а от отца Романа — полное молчание. Я был уверен, что фильм удался, что в нём есть нечто особенное, выделяющее его из ряда других моих работ, и потому молчание автора песнопения казалось странным.
Прошло несколько месяцев, и мы снова встретились. Взволнованность отца Романа я заметил лишь после того, как, опустив голову и слегка отвернувшись, он сказал: «Александр, слайд-фильм „Яблони детства“ получился очень хороший. Благодарю!» Мне никогда не приходилось сомневаться в искренности его слов, но в этот раз впечатлили не столько сами слова, сколько душевное состояние, в котором они были сказаны. Таким я его ещё не видел. Вот высшая награда за все мои творческие поиски!
Тема искусства не раз возникала в нашей переписке. «Дебилизация человечества», «Такие вот мутнодушные не стесняются», «Кошмар!», «Беда! И ведь многие из этих „творцов прекрасного“ ходят в Храм и считают, что Дух Святой водит их рукою», «Вот эти растлители ума и душ нынче в цене» — так отзывался он о выставках «современного искусства» и его представителях, предлагая мне рассказать о встречах с подобными «творцами» на примерах из собственной жизни.
Сама же переписка началась после первого звонка батюшки. В достаточно поздний час со свойственной ему шутливостью отец Роман поинтересовался: «Не разбудил?» В радостном упоении от звонка поспешил заверить: «Нет, батюшка, нет!» «А жаль…» — слышу в ответ. Его слова показались тогда удачной шуткой — мне стало весело, и только потом с грустью понял, что признался в собственной духовной спячке. Шутки были, оказывается, не совсем шутками. Так, помню, перед тем как начать работать над живописным портретом отца Романа, в Интернете старался просмотреть как можно больше живописи и фотографий с ним. Среди портретов встречались глубокие по содержанию и очень сильные по передаче внутреннего мира монаха-подвижника, но были и такие, на которых монашеская жизнь представлялась приятной романтической прогулкой, где отец Роман казался похожим на киногероя, и тогда думалось: «Ален Делон!» А много позже, во время встречи отца Романа с друзьями юности, указывая на меня на общей фотографии, он иронично заметил: «Ален Делон!» «Вот, — думаю, — „прилетело“ и мне за киногероя».
За шутку принял я и слова отца Романа, когда по возвращении в скит после первого этапа лечения он вдруг сказал: «Зачем нам московский фотограф, если у нас есть свой». В то время готовился к печати очередной поэтический сборник отца Романа, а подходящего портрета автора не было. Ну, думаю, какой из меня портретист… как хорошо, что это всего лишь шутка! Но в день моего отъезда из скита вдруг слышу: «Что, Александр, попробуем сегодня сделать фотографию?»
Минут через десять отец Роман в монашеском облачении, в древнерусском куколе вошёл в иконописную мастерскую.
— Я не люблю позировать. У меня есть неоконченное стихотворение, и пока Вы фотографируете, буду работать над ним.
— Очень хорошо, батюшка, — я не люблю, когда позируют.
Отец Роман со словами «пусть будет» энергичным жестом бросил на стол ручку-гусиное перо, вынул из кармана блокнот и через мгновение мыслями был уже в другой реальности. Передо мной сидел инок Святой Руси, инок времён Нестора Летописца. Поражённый увиденным, совершенно не выстраивая кадр, сделал лишь несколько снимков, тут же просмотрел отснятое и облегчённо выдохнул — получилось!
Вообще меня удивляло в отце Романе сочетание необычайной тонкости и глубины восприятия с твёрдостью характера и большой физической силой. Действительно, у него были крупные, сильные, лишенные всякой изнеженности руки, и уже будучи больным, он показывал, как можно класть земные поклоны, не касаясь коленями пола, опираясь только на большие и указательные пальцы. Никому из присутствующих, а все были моложе его, такие поклоны положить не удалось.
Никаких жалоб от отца Романа я никогда не слышал, и ничем не выдавал он своей боли. Был внимателен ко мне и заботливо интересовался моим самочувствием. До сих пор слышится его «Держимся, Александр, держимся!» и прощальное — «Помним, молимся, обнимаем!» Чтобы поддержать и помочь советом, иногда присылал коротенькие видео на разные темы, делился своими впечатлениями. Поражала широта его интересов и умение общаться с самыми разными людьми. «Счастливый Вы человек, отец Роман», — сказал я однажды ему. «Да!» — был мгновенный ответ.
Последний раз мы встретились, когда отец Роман должен был продолжить лечение и по дороге в Москву заехал к нам. За разговорами не заметили, как на улице стемнело — батюшка попросил проводить. На выезде из городка стали прощаться. После крепких объятий отец Роман, уходя, неожиданно обратился ко мне с просьбой: «Помолитесь, чтобы на мне совершилась воля Божия».
Больше нам встретиться не пришлось, но все часы общения с отцом Романом после тех пасхальных дней 2015 года стали одной пасхальной встречей для всей моей жизни.
Александр Шадурин
Сайт «Ветрово»
28 сентября 2026
