col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Илья Ничипоров. Песенно-поэтическое творчество иеромонаха Романа (Матюшина): духовное содержание и образный строй

Творчество иеромонаха Романа(Матюшина) явило собой уникальный вариант бардовской поэзии, получившей интенсивное развитие в России второй половины ХХ в. Его произведения рождались на стыке древнейшей традиции молитвенного псалмопения, фольклорной культуры, вековых пластов русской духовной лирики (от Ломоносова, Державина до Тютчева и позднего Пастернака), на почве знаменательного переосмысления традиций отечественной поэзии ХIХ-ХХ столетий.

Сама поэзия предстает в песнях отца Романа как особая ипостась молитвенного делания, Богообщения. В ряде стихотворений ключевым становится сокрушенное обращение лирического «я» к собственной душе, стремящейся освободиться от унылой Богооставленности. В стихотворении «И обошли стороною…» (1991) раздумья о пройденном «пути утрат», соединяясь с напряженной рефлексией о крестном пути Христа («Много садов, но выбрал // Он Гефсиманский сад»), оказываются созвучными образности Псалтири:

Воды, взыдоша воды,
Мрак над моей главой…
Больно, душе́? Да что ты!
Будто тебе впервой!

Символическое овеществление образа души, уподобляемой то «потерянной драхме при дороге», то дому, «исполненному нечистоты и мрака», происходит и в близких притче стихотворениях «Не сохранила Божье, не сумела…» (1994), «Исполнился мой дом нечистоты и мрака…» (1995). В первом нелегкий поиск Бога, постепенное молитвенное освещение «потерянной драхмы» составляет сердцевину лирического сюжета. Во втором же неторопливое течение мерного шестистопного ямба, органичное соединение старославянизмов и народно-поэтической стилистики («В чем горюшко твое?») сопутствуют развитию образного параллелизма между душевной жизнью и напоминающим о Творце бытием созданного Им мира:

Исполнился мой дом нечистоты и мрака.
Хозяин занемог, и ночь зело темна.
Не потому ль вчера так безутешно плакал
Какой-то сирый птах у моего окна.

Молитвенный настрой конденсируется в песнопениях отца Романа и в образе священнобезмолвия, «неизреченных глаголов», рождающихся в душе лирического «я». Так, в стихотворениях «Хочу молчать, за всех и вся смиряясь…» (1994), «Неизреченные глаголы» (2001) развертывается идущий от Жуковского, Тютчева мотив словесной невыразимости глубин душевной жизни, который проецируется здесь на процесс молитвенного Богопознания. Тютчевская возвышенно-риторическая стилистика сращена у отца Романа со скорбно-лирическими интонациями, которые в сочетании с тихим, мягким звучанием гитарных струн создают неповторимую атмосферу сокровенного размышления о Боге, негромкого разговора, исподволь вовлекающего в эту атмосферу душу, ищущую укрепления в вере: «О тишина! О мрак Богопознанья, // Затмивший жалкий человечий свет…». Тютчевской же поэзии созвучны здесь тяготение словесной формы к максимальной сжатости, афористичности, параллелизм души и природной жизни. Молитвенные «неизреченные глаголы» противопоставлены отцом Романом гордому многословию:

Не может тайна быть явле́нной,
Не светит солнышко в нощи.
На то они – неизреченны,
Что невозможно изрещи.

Художественно прочувствованное молитвенное действо напрямую соотнесено в поэзии отца Романа с вехами церковного календаря, богослужебной практикой. В этой связи стоит выделить произведения, прямо или косвенно связанные с великими праздниками («А завтра – Вознесение Христово…», 1996, «Благовещение», 2001), а также поэтический цикл 2001 г., охватывающий путь от Вербного Воскресения до Пасхи, от страдания к очищению в Пасхальные дни («Христос Воскресе!», «На Пасху»).

Стихотворение «Благовещение» выстраивается как безыскусный рассказ, тонкое наблюдение за жизнью Божьего мира и души в день «памяти Всехвальной Госпожи». Образ мира оказывается здесь двуплановым, ибо сквозь зримую серость дня проступает благодатный «пречудный свет» высшей радости, в земном ощущается сокровенное и чудесное, что повышает степень словесной экспрессии («Без звонаря заколоколил Храм»), а молитвенное славословие в завершающих строках предстает как венец бытия лирического героя, его проникновенного монолога: «И все слилось в Архангельском лобзаньи: //Господь с Тобою, Дево Мариам!».

Обращенный же к событиям Страстной седмицы поэтический цикл соединяет процесс самоуглубления поэта-певца в тайну личностного восприятия голгофской драмы и вселенские обобщения, основанные на вчувствовании в сокрытую динамику евангельских эпизодов. Особенно заметны здесь посвященные Входу Господню в Иерусалим стихотворения «Грядет Господь на вольное страданье…» и «Боюсь елейных глаз и прогибанья…», которые содержат, по существу, обобщение об изломах мировой истории, порожденных греховной «двуликостью» человеческой души: «И потому Распни таит Осанна, // И вайя претворяются в шипы…» . Показательна динамика интонационного рисунка в цикле, которая связана с нарастанием внутреннего трепета лирического «я» – от лирически-умиротворенных воспоминаний Великого Вторника о матери, открывшей герою знание о распятом и воскресшем Боге («Матушке Зосиме»), изумленного видения милостивого самоотвержении Спасителя, «не оттолкнувшего стопы» Иуды на Омовении («К великой милости взывает…»), к потрясенному сокрушению о человеческом падении в «день Великого Пятка», что проявляется во взрывных, предельно эмоциональных интонациях поэтической речи:

Так возлюбить! До Смерти! Боже! Боже!
Кого? За что? И кто вместил сие?
Собор убийц Любовь познать не может —
И Мёртвого пронзает копие!

Жанровая близость многих стихотворений отца Романа молитвенному обращению к Богу в процессе как церковной службы, так и повседневного размышления о мире во многом обусловлена глубинным родством его песенно-поэтического творчества апостольскому служению, призванному возвратить нации забытый опыт Богообщения.

Существенной в произведениях иеромонаха Романа становится и напряженная саморефлексия о себе как творческой личности, о философии творчества, духовном и общественном предназначении поэта. Эти размышления связаны подчас у отца Романа с переосмыслением мотивов классической поэзии – как, например, в притчевом стихотворении «Когда вода самозамкнется…» (1991). В иносказательной форме поэт, вступая в творческий диалог с образным рядом пушкинских стихотворений «Осень» и «Пророк», мудро отмечает опасность вырождения поэзии, замкнувшейся на самой себе, превращения ее в «болотце», утратившее живую связь с источником Божьей благодати:

Когда листва с дерев спадает
(Сия пора воспета музой),
Ее метёлкою сметают
И величают словом «мусор».

Когда пророк захочет сбиться
С пути, указанного свыше, –
Пророка обличит ослица
За то, что Бога не услышал.

Сердцевина поэзии видится отцу Роману в молитвенном делании, служении «Первому Поэту», в осмысленном несении креста самообуздания. Стихотворение «Страх Господень – авва воздержания…» (1991), с энергией его ударных хореических строк, отточенными до афоризма словесными образами может быть воспринято как программный манифест поэта, где раскрывается мистика катарсического очищения поэзии в молитве как высшей ипостаси творческого духа: «Воздержанье дарит исцеление. // Лучшая поэзия – молчание, // Лучшее молчание – моление…». Своенравной игре муз, страстным порывам воображения, «заострению словес и рифм» противопоставляется «тихий» лиризм, вслушивание в тайные ритмы бытия Божественного творения: «О Боге пел. И только потому //Мой тихий голос Родина узнала…».

Духовный аскетизм в осмыслении феномена творчества определяет особый характер картины мира в поэзии отца Романа. Само «я» поэта не величаво возвышается над миром, но с радостью ощущает себя малой частицей Божественного Универсума, «каплей», способной, благодаря молитвенной творческой энергии, «душой вобрать Животворящий Свет», нести «прохожим» опыт предстояния Творцу:

Не требуя к самим себе вниманья,
Напоминать прохожим об одном:
Нет более великого призванья –
Быть Божьей каплей на лугу земном!

Концепция творческой личности в поэзии отца Романа несет в себе и трагедийные черты, так как подвиг служения поэта Богу и миру родственен не только апостольскому призванию, но и заключает образ крестной жертвы Спасителя. В стихотворении «Блажен, кто Истину не продал…» (1991) звучит ораторски приподнятое мудрое слово обличения гордого «витийствования» поэта, ложно понятой свободы – обличение, обращенное автором и к собственной душе. Подлинную духовную свободу художника поэт-певец усматривает в приближении к победе над плотским «я», в осознании им своего трагедийного призвания свидетельствовать об Истине «народам, шествующим во лжи». В данном стихотворении слово поэта, направленное на постижение непреложных законов мироздания, тяготеет к символической обобщенности, максимальной смысловой емкости и эмоциональной насыщенности:

Поэт – кто, суету отбросив,
Перечеркнет плотское «Я».
Поэт – всегда хоругвеносец
На крестном ходе бытия.

Возникший в процитированном стихотворении образ «крестного хода бытия» вписывается в песенной поэзии отца Романа в целостную онтологию Пути, которая многопланово представлена во многих его произведениях.

Страницы ( 1 из 4 ): 1 234Следующая »

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Благословенный час

Новый поэтический сборник иеромонаха Романа

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга прозы иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок