col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Александр Буздалов. Концепт Мармеладовой у Достоевского

Иллюстрация С. Бутылина к роману Э.Сю

Образ «юродивой камелии» Сони Мармеладовой в романе «Преступление и наказание» является ярким воплощением религиозного гуманизма Достоевского, наряду с идеальными героями других его произведений. Главная героиня романа олицетворяет собой победу высших идеалов в душе человека над физической грязью жизни, в которую он оказывается вовлеченным волею враждебных ему обстоятельств. Но никакая плотская нечистота и внешнее безобразие не способны одолеть внутренней чистоты и природной красоты человеческого существа. Внутреннее целомудрие не повреждается растлением плоти – вот пафос идеи писателя. Более того, «панель» становится самой настоящей «голгофой» для Софьи Семеновны, вознося ее на недосягаемую для остальных персонажей «нравственную высоту».

«…много ли может, по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать?.. Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет особых талантов, да и то рук не покладая работавши! <…> А тут ребятишки голодные… А тут Катерина Ивановна [Сонина мачеха. – А.Б.], руки ломая, по комнате ходит <…>: “Живешь, дескать, ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь…” <…> часу в шестом, Сонечка встала, надела платочек, надела бурнусик и с квартиры отправилась, а в девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и на стол перед ней тридцать целковых молча выложила. <…> затем Катерина Ивановна также ни слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела <…> с тех пор дочь моя, Софья Семёновна, жёлтый билет принуждена была получить, и уже вместе с нами по случаю сему не могла оставаться. <…> И заходит к нам Сонечка теперь более в сумерки, и Катерину Ивановну облегчает, и средства посильные доставляет» (Достоевский Ф. Преступление и наказание / Д.,VI,17).

Казалось бы, эта весьма сильная художественная картина, нарисованная писательским пером Достоевского, действительно, бередит «высшие струны» человеческой души, заставляя вспомнить евангельские сюжеты и религиозно умилиться… Однако нас интересуют не художественные достоинства произведения, но его идеология. И тут не все так просто и однозначно, как кажется на первый взгляд.

Дело в том, что реальными прототипами или аналогами Мармеладовой у Достоевского являются не только и не столько кающиеся евангельские блудницы (как думал он сам и как считается у его доверчивых почитателей), сколько романтизированные куртизанки французской беллетристики той эпохи, такие, например, как Маргарита Готье в «Даме с камелиями» Александра Дюма, Флер-де-Мари в «Парижских тайнах» Эжена Сю, Фантина в «Отверженных» Виктора Гюго и др. девицы «легкого поведения», но «высокого полета мысли»… Принципиальная разница (с богословской точки зрения) всех этих литературных мифологем с евангельскими случаями заключается в том, что антропология и сотериология романтизма не только не являются христианскими, но осознанно оппозионируют им (как учению Церкви) с революционных позиций все того же религиозного гуманизма. В том-то и дело, что все эти блудницы нового типа не являются кающимися грешницами (в церковном смысле предстояния пред Богом-Судией, в ожидании милости и спасения), поскольку обладают (по убеждению их создателей) внутренними ресурсами духовного «восстановления» и «восхождения на моральную высоту» Евангелия. В частности, им не нужна Кровь Искупителя, потому что они сами «искупают» свою вину своими «страданиями», а значит, и своими греховными страстями. Поэтому они и не спешат расстаться с ними, так как эти «страсти» лжехристовы являются основным источником их «духовной силы».

«Прекрасные позднейшие произведения ее [Жорж Санд] <…> Считали себя выше Христа. В героинях нет смирения, но есть жажда добродетельной жертвы, подвига <…> Тем и спаслась» (Достоевский Ф. Записная тетрадь 1876-1877 гг. / Д.,XXIV,220,223).

Как мы видим, и сам Достоевский находит и почитает за «истинно-христианское» («спасительное» и «спасающее»), то, что, разумеется, таковым не является. То есть, не различает нового гностицизма (религиозного гуманизма) от Христианства (учения Церкви), поэтому и сам истово проповедует именно первое, а не второе.

«Его [Гюго] мысль есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия, и этой мысли Виктор Гюго как художник был чуть ли не первым провозвестником. Это мысль христианская и высоконравственная; формула ее — восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль — оправдание униженных и всеми отринутых парий общества» (Достоевский Ф. Предисловие к публикации перевода романа В.Гюго «Собор Парижской Богоматери». Время, 1862. № 9. Отд. I / Д.,XX,28-29),

Романтизация проституции, в частности, и становится одним из частных случаев этого «оправдания униженных и оскорбленных». Если снять со всего этого красивый покров идеалистической риторики, то это можно сравнить с легализацией «гендерных» аномалий и извращений на следующем (современном) этапе. То есть, по своей сути, романтизм был не чем иным, как начальным этапом сексуальной революции в мире. Но поначалу эти идеи казались благородными и подавались весьма привлекательно: освободить человека от духовной опеки Церкви, потому что «истинное христианство» это, дескать, религия «духовной свободы человека», способного самостоятельно ориентироваться в вопросах нравственности, следуя «евангельским идеалам» и т.д. Между тем в духовном плане это было повторением архетипической ситуации грехопадения прародителей рода человеческого, потому что это демоническое прельщение человека идеей «познания добра и зла», или попросту богоотступничество, тоже совершалось в глобальном масштабе всей человеческой цивилизации.

Это же самое содержание новой лжерелигии («веры в человека даже до бессмертия его») мы и обнаруживаем в образе Мармеладовой у Достоевского, то есть, гностическое смешение добра и зла, «диалектический синтез» добродетели и греха, соединение в одно «идеалов Содома и Мадонны», которые находил в себе человек эпохи модерна и принимал за признаки высокого «духовного развития».

«…иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы» (Достоевский Ф. Братья Карамазовы. Ч.1, кн. 3, III / Д.,XIV,100).

Вот у одного такого «высшего человека» и получается, что можно быть блудницей и, в то же время, не просто хорошим человеком, но – заслуженным великомучеником, в самом блуде обретающим венцы высших христианских добродетелей.

«Я великая, великая грешница» (Достоевский Ф. Преступление и наказание. Рукописные редакции / Д.,VII, 281).

и она же – великая проповедница Евангелия, саму свою «профессиональную деятельность» использующая для миссионерства и дел милосердия… Я величайшая из грешниц, – рапортует Сонечка, идеологически заламывая руки не хуже своей мачехи, – потому что взяла на себя грех общества, вынуждающего невинных на такой крайний шаг (проституцию), ради насыщения голодных…

«…что, пойдете за куском для них хлеба? – Да, пойду, пойду. Уйдите. Тело им отдам» (там же / Д.,VII, 202).

Получается, такое гностическое «искупление» и «евхаристия» в одном флаконе, в одной алхимической колбе религиозной диалектики: принесение заработанных проституцией денег на алтарь насыщения сирот «снимает» (оправдывает, «делает не бывшим») не только и не столько личный грех (потому что «агнец», по определению, «невинен», не имеет в себе греха), но грех всеобщий, примиряет человеческое общество, только не с Богом, но… с самим грехом, получающим «освящение» альтруистическим (как квазихристианским) применением его «плодов». Подобным образом у позднего Достоевского будет оправдываться и идеализироваться самый смертный из грехов – самоубийство:

«Этот образ в руках — странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уж какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто — стало нельзя жить, „бог не захотел” и — умерла, помолившись» (Достоевский Ф. Дневник писателя. 1876, октябрь, гл.1,III / Д.,XXIII,146).

По этой же причине, по Достоевскому, можно быть, раскольником или «деистской», как Жорж Санд, и, одновременно, «более» христианином, чем духовенство «официальной Церкви».

«…несмотря на кажущееся и формальное противоречие [с главной идеей православия], повторяю это, Жорж Занд была, может быть, одною из самых полных исповедниц Христовых, сама не зная о том. Она основывала свой социализм, свои убеждения, надежды и идеалы на нравственном чувстве человека, на духовной жажде человечества, на стремлении его к совершенству и к чистоте, а не на муравьиной необходимости. Она верила в личность человеческую безусловно (даже до бессмертия ее), возвышала и раздвигала представление о ней всю жизнь свою…» (Достоевский Ф. Дневник писателя. 1876, июнь, гл.1,II / Д.,XXIII, 37).

В то время как

«духовенство наше не отвечает на вопросы народа давно уже» (Достоевский Ф. Дневник писателя. 1877, июль-август, гл.1,I / Д.,XXV,174).

«— Оттого мы пьем [торгуем собой и т.д. – А.Б], что дела нет. — Врешь ты, — оттого, что нравственности нет.— Да и нравственности нет оттого [же] — дела долго (150 лет) не было» (Достоевский Ф. Преступление и наказание. Рукописные редакции / Д.,XVII,5).

Так, в религиозном гуманизме грешник оказывается «оправданным» в самом своем грехе. Виноваты другие, церковная и государственная власти, прежде всего, не радевшие о воспитании и просвещении «народной души» и не обеспечивавшие нормальные условия жизни. В этом и заключается гностическое «искупление» «униженных и всеми отринутых парий общества», задавленных «гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков», «заеденных средой». «Это мысль высокохристианская», или более «нравственная», чем безнравственная мысль Церкви, попустившей весь этот «гнет», «унижение и оскорбление» человеческого достоинства бездушной государственной системой.

«Не надо священника, бог и без того должен простить, я слишком много страдала. Только деньги тратить. А не простит, так и не надо» (Достоевский Ф. Преступление и наказание. Рукописные редакции / Д.,VII,190).

И тогда природная благость человеческого естества сама находит себе «дело», вопреки всем «препонам» феодализма, самодержавия и церковной схоластики, в частности, индивидуально-предпринимательскую деятельность по оказанию интимных услуг, изыскивая при этом возможность еще и «высоконравственно» инкрустировать это «дело» благотворительностью, преподнести заработок проституцией как жертвенное служение ближним, как социальное пособие другим «униженным» и «всеми отринутым», всеми – кроме этой единственной «истинной исповедницы Христовой»… Так томим человек «духовной жаждою», что никакая бездушная государственная машина и никакое фарисейство попов не в силах остановить его в служении человечеству, в осуществлении внутренне переполняющего его стремления к добродетели…

Как итог, концепции Раскольникова и Мармеладовой в романе оказываются подспудно идентичными (то есть, неосознанно, прежде всего, для самого автора). Как Раскольник хочет один раз убить ради обогащения, получения «первичного капитала», и потом всю жизнь жить «общественно-полезно», тем самым, «искупая» вину за свое преступление, так Мармеладова одновременно выступает в романе «падшей женщиной» и святой благодетельницей.

«Он решает убить ее [старуху-процентщицу], обобрать, с тем чтоб сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства — притязаний, грозящих ей гибелью, — докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твердым, неуклонным в исполнении „гуманного долга к человечеству»» (Достоевский Ф.М – Каткову М.Н. 10(22)–15(27).09.1865 / Д.,XXVIII(2),137).

Собственно говоря, Раскольников в романе делает то же самое с деньгами, добытыми преступным путем, что и Мармеладова, а именно, раздает их нуждающимся на право и налево, благотворит, не покладая рук. Разница только в том, что «идея» Раскольникова Достоевским изображается как безнравственная и духовно разрушительная для его личности, а «идея» Мармеладовой – как «истинно-христианская». «Несмотря на кажущееся и формальное противоречие [с главной идеей православия], повторяю это, Жорж Санд Мармеладова была, может быть, одною из самых полных исповедниц Христовых, сама не зная о том». Что, собственно, и является наглядной иллюстрацией «идеалов Содома и Мадонны Гоморры» в одном раздвоенном сознании самого Достоевского.

«В его [Раскольникова] образе выражается в романе мысль непомерной гордости, высокомерия и презрения к этому обществу. Его идея: взять во власть это общество. Деспотизм — его черта. Она [Мармеладова] ведет ему напротив» (Достоевский Ф. Преступление и наказание. Рукописные редакции / Д.,VII, 154-155).

То есть, по авторскому замыслу, главный герой и главная героиня – это нравственные антиподы: он – отпетый злодей, она – почетная святая. Он – олицетворение новомодного нигилизма и бонапартизма, или нарождающейся идеологии сверхчеловека. Она – носитель «православного воззрения» (то есть, того почвеннического религиозного романтизма, который Достоевский, по своему богословскому варварству, считал «истинным христианством»).

«Православное воззрение, в чем есть православие. Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты <...> Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием, <…> т. е. жизненным всем процессом) приобретается опытом pro и contra, которое нужно перетащить на себе» (там же; с.155).

То есть (если перевести это в богословские термины), человек заслуживает своего спасения (блаженства Царствия Небесного) своею жизнью, где положительный опыт (добродетель) перевешивает и пересиливает отрицательный (грех). Таков «закон человеческой природы», вложенный в него Богом… В этот почвеннический «православный» гнозис Мармеладова и посвящает Раскольникова, духовно «спасая» его…

«Соня идет за ним на Голгофу, в 40 шагах» (там же; с.192).

То есть, как романтическая Магдалина идет за романтическим «Христом».

«В красоту русского элемента верь (Соня). Русский народ всегда, как Христос, страдал, говорит Соня. Можно быть великим и в смирении, говорит Соня — доказывает то есть» (там же; с.134).

Это и означает, что «воззрения» Сони, которыми ее наделяет Достоевский, это та же самая идеология сверхчеловека, только в моральном изводе, или «религия в пределах одной только нравственности», или самоспасения. «Прекрасные» героини Жорж Санд «считали себя выше Христа», а «прекрасные» герои Достоевского – «ниже»… но если, как следует поработать над собой, а именно, пожертвовать собой ради других (а ля Иисус Христос), принять «страдания» ради ближнего, то можно и приблизиться к нравственному Идеалу на приличное расстояние.

«А вы будьте кротки, а вы будьте смирны — и весь мир победите, нет сильнее меча, кроме этого» (там же; с.188).

Как будто человек может стать «смиренным и кротким» усилиями воли, «нравственной самообработкой». Это и есть волюнтаризм Раскольникова, только в «овечьей шкуре», или то, что у святых отцов Церкви называется «прелестью бесовской». Отсюда та же самая гностическая «диалектика» преступления (проституции, в частности) и «гуманного долга к человечеству» в концепции Мармеладовой.

Таким образом, «теория» становления сверхчеловеком Раскольникова, по большому счету, оказывается тождественной почвеннической «теории» самоспасения самого Достоевского, потому что то «нравственное самовоскрешение», в котором Соня дает мастер-класс Роде в романе, это та же «непомерная гордость» Раскольникова, только возведенная в еще большую степень гностицизма. Как в антропологической «теории» Раскольникова

«люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. <…> Первый разряд всегда — господин настоящего, второй разряд — господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели <…> до Нового Иерусалима, разумеется» (Достоевский Ф. Преступление и наказание / Д.,VI,200);

так и в почвеннической религии Достоевского:

«Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их, в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной» (Достоевский Ф. Дневник писателя. 1877, январь, гл. 1,III; 2,I / Д.,XXV, 17). «С Востока и пронесется новое слово миру навстречу грядущему социализму, которое, может, вновь спасет европейское человечество» (Достоевский Ф. Дневник писателя. 1877, гл.3,I / Д.,XXVI,85).

Так это всегда и происходит с грехом и ложью человеческими, оставленными на свои силы, варящимися в собственном соку и отвергающими благодать Божию как единственную силу способную пересоздать человека (в Таинствах Церкви, в частности). А именно, грех и ложь переходят на стадию идеализации как идолопоклонства, «оправдания» как сакрализации. Ветхому человеку (падшему естеству) попросту не остается ничего иного, как все свои греховные страсти (как единственное свое духовное содержание) и объявить «добродетелью» («нравственностью»), «истиной» и «христианством». Потому что никакого реального изменения природы падшего человека, разумеется, здесь не происходит, ибо человекам это невозможно (Мф. 19: 26). Между тем, как было сказано, в этом «очевидном-невероятном», «естественном сверхъестественном», и заключается основной принцип нового религии.

В итоге брак Раскольникова и Мармеладовой в романе, который по замыслу Достоевского должен «умилять сердца людей» как изящная художественная аллюзия на евангельские сюжеты, как «авторская икона» духовного «восстановления» «великих грешников» и т.д., оказывается аналогом сюжетов древнего гностицизма. «Будучи же по природе похотлив и по причине своих обещаний уязвляемый стыдом, обманщик сей [Симон-волхв] в обольщаемых им старался вселить дурную мысль. Ибо, нашедши себе какую–то женщину — побродягу по имени Елену, по происхождению тирянку, водит ее с собою, не показывая вида, что имеет с нею связь; но в тайне срамно живя с этою женщиною, обманщик рассказывал ученикам своим некую забавный миф, именно же, называя себя великою Божиею силою, осмеливается утверждать, что сия блудная сожительница есть Дух Святой, и ради нее–то, говорил он о себе самом, сошел и он… И удерживая ее, чтобы не могла взойти в высоту, каждый пребывал с нею в каждом принимаемом ею на себя теле женского и женственного вида, между тем как она… собирая силы, могла потом опять взойти на небо. ….Допускает же истление и погибель только плоти, но очищение душ, а именно: если души состояли в тайноводстве при помощи погрешительного его ведения. И таким образом полагается начало так называемым гностикам» (свт. Епифаний Кипрский. Панарий. Против симониан, от начала веры во Христа Господа нашего первой, а по общему порядку двадцать первой ереси. Цит. по изд.: Творения святаго Епифания Кипрскаго. М., 1863). «Так называемые воздержные (энкратиты), происшедшие от Сатурнина и Маркиона, проповедовали безбрачие, отвергая изначальное создание Божие и косвенно порицая Того, Который сотворил мужеский пол и женский для рождения людей <…> Другие, напротив, следуя Василиду и Карпократу, ввели непозволительное сожительство, многоженство и неразборчивость к употреблению идоложертвенного, говоря, что Бог не очень обращает внимание на это». «Поэтому, мистические жрецы этой секты живут сладострастно и занимаются делами волхвования, как каждый из них может». «К этой хуле против Бога присоединял он [Маркион] <…> следующее: Каин и ему подобные, и содомляне, и египтяне, и им подобные, также, как и все народы, жившие во всяком роде разврата, спасены Господом, когда Он нисходил в ад, и они прибегли к Нему, и приняты в Его царство» (свщм. Ириней Лионский. Против ересей. Кн.1, гл. ХХIII-XXVIII. Цит. по изд.: Сочинения святого Иринея, епископа Линского. СПб, 1900).

Таким образом, Достоевский со своим романом «Преступление и наказание» оказывается, «может быть, одним из самых полных исповедников» Василида, «сам не зная о том». Схожие плоды религиозного романтизма (а именно, смешение Христианства и язычества в одном «святом» блуде) можно найти у Анатоля Франса в его романе «Таис» (1890), реанимирующем учения и сам дух древних гностиков. В свою очередь реставрация гностицизма Достоевским в духе общеевропейской «естественной религии» как гуманистическая спекуляция на христианских категориях ложится в основание «половой метафизики» следующего поколения отечественных «николаитов» – «религиозной философии» знаменитых «одухотворителей плоти» Вл. Соловьева, В. Розанова, Д. Мережковского, Н. Бердяева и мн. др. жертв русского декаданса. Особо символичным в этом плане стала женитьба юного Розанова на экс-любовнице Достоевского Аполлинарии Сусловой как на переходящей по наследству «Елене Прекрасной» русского неогностицизма.

«…природа человека – андрогинна, как то открывалось великим мистикам, Якову Бёме и другим. <…> Половая любовь, страсть говорит об утере целостности человеческой природы. Поэтому страсть не целомудренна. Целомудрие есть целостность. Разврат есть разорванность. Достоевский проводит человека через раздвоение во всем. И любовь раздвоена у него на два начала. И любят у него обычно двух. Двойная любовь и двоение в любви изображены им с необычайной силой. Он раскрывает в любви два начала, две стихии, две бездны, в которые проваливается человек, – бездну сладострастия и бездну сострадания» (Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. С.116-117).

Вот и «великие мистики» классического гностицизма были тех же взглядов: «Они [Карпократ и его последователи] проводят развратную жизнь <…> в своем безумии дошли до того, что говорят, что им позволительно делать все безбожное и нечестивое, потому что, говорят они, только для человеческого мнения есть добрые и худые дела. И души до тех пор должны переходить из одних тел в другие, пока узнают всякий образ жизни и всякого рода действия, (если только кто–либо в одно переселение зараз не совершит всех тех действий, о которых нам не следует не только говорить и слушать, но даже помышлять и верить, чтобы такие дела водились между нашими согражданами) для того, чтобы как гласят их сочинения, их души, испытанные во всяком образе жизни, при своем исходе не нуждались более ни в чем» (свщмч. Ириней Лионский. Против ересей. Кн.1. Цит. по изд.).

Таким образом, за почвеннической любовью к «падшему человеку» у Достоевского скрывалась романтическая сублимация любви к самому его падению, то есть, ко греху. Потому что первую (христианскую) любовь человеку может дать только Бог Своею благодатью. Между тем все идеалы религиозного гуманизма почвенничества построены на вере в человеческую «натуру», в природную способность человека к такой любви и к жертвам собою как ее выражению. Но рано или поздно эта «духовная любовь» поворачивается к религиозному утописту своей обратной стороной, или своей подлинной «натурой», в частности, банальной эротикой. Одновременно, эта же сублимация была широко распространена у французских романистов той эпохи, питаясь весьма благоприятной для этого почвой темной католической мистики.

Александр Буздалов
Сайт «История идей»
23 сентября 2021

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

Календарь на 2022 год

«Иеромонах Роман. Месяцеслов»

Не сообразуйтеся веку сему

Новая книга иеромонаха Романа

Где найти новые книги отца Романа

Список магазинов и церковных лавок