МЕНЮ

Ветрово

Сайт, посвященный творчеству иеромонаха Романа

Помощь сайту

Протестантский характер церковной «реформы » Петра I

Ключевский признавался, что он в своих исторических исследованиях не задавался вопросом о том, «какие перемены произвели реформы Петра в понятиях и нравах и вообще в духовной жизни народа». Попытаемся заняться этим вопросом мы, опираясь на исторические факты и выводы, сделанные как Ключевским так и другими русскими историками.

«Духовный регламент», исковеркавший судьбу Православной Церкви, составил Феофан Прокопович, – беглый униат, бывший одно время учеником иезуитов и протестантов, почитатель философов-атеистов. Многие из современников подозревали, что Феофан вообще был безбожник.

В произнесенной в Успенском соборе проповеди Феофан не постеснялся заявить, что главой Православной Церкви является не Христос, а царь.

«…Феофан, – пишет проф. Зызыкин, – пропитанный протестантским рационализмом относился к народному пониманию религии с величайшим презрением и пристрастие к обряду почитал грубым ханжеством и преследовал. Он в корне подрывал все то, что считалось основой русского благочестия. Народ видел, что преследуются самые дорогие предметы его религиозного почитания, что обычай и верования дедов провозглашаются «бабьими баснями», «душепагубными дуростями»; недовольство народа выражалось в разных формах, то в подметных письмах, то в появлении разных людей, критикующих церковную реформу Петра. Так Соловьев (XV, 137) сообщает о появлении в Москве Нижегородского посадского Андрея Иванова, пришедшего за 400 верст сообщить царю, что он – еретик, разрушает христианскую веру.

Все внешние формы религии были дороги каждому человеку, как видимое выражение православия; обряд тесно соединялся в уме с представлением о вере и нарушение его почиталось грехом. А Пётр хотел репрессиями устранить веками выработанный религиозный склад жизни и естественно нажил врагов. Представление же его о путях спасения уже исходило в действительности из иного неправославного учения, результатом чего было его отношение и к монашеству; иные были у него и канонические понятия о правительственной власти в Церкви, полученные из протестантского учения; отсюда его понятие о возможности отмены патриаршества светской властью. Народ инстинктивно чувствовал, что все это не может делать царь православный».

«Не получая удовлетворения в православной богословской науке, тогда плохо и мало разработанной, Феофан от католических доктрин (он изучал богословие в Киевской Академии и католических коллегиях Львова, Кракова и Рима. – Б. Б.), обратился к изучению протестантского богословия и, увлекаясь им, усвоил некоторые протестантские воззрения, хотя был православным монахом. Эта наклонность к протестантскому мировоззрению, с одной стороны, отразилась на богословских трактатах Феофана, а с другой стороны – помогла ему сблизиться с Петром в воззрениях на реформу. Царь, воспитавшийся на протестантской культуре, и монах, закончивший свое образование на протестантском богословии, прекрасно поняли друг друга». (Зызыкин. Патриарх Никон.)

В ряде своих сочинений Феофан Прокопович доказывает, что государство имеет право управлять церковью, как оно хочет. Это ли не типичный протестантский взгляд на Церковь. Феофан Прокопович и не пытался скрывать протестантский характер своих идей. Его душа была предана «короне немецкой». Он считал, что цитадель протестантства – Германия, это духовная мать всех стран. Протестантским богословам Феофан заявлял:

«Если желаете знать обо мне, что я за человек, знайте, что я всецело предан всем любящим истину… Так и теперь я расположен к вам…»

Когда вышел составленный Ф. Прокоповичем «Духовный регламент», протестанты расценили как свою победу над православием. В одной изданной в те времена брошюре автор с радостью писал:

«Вместо Папы русские имели своего Патриарха, значение которого в их стране так же велико, как и значение Папы в Италии и в Римско-Католической церкви».

«…Но в правление Петра эта религия изменилась во многом, ибо он понял, что без истинной религии никакие науки не могут приносить пользы. В Голландии и Германии он узнал, какая вера наилучшая истинная и спасающая, и крепко запечатлел в своем уме. Общение с протестантами еще более утвердило его в этом образе мыслей; мы не ошибемся, если скажем, что Его Величество представлял себе истинную религию в виде лютеранской. Ибо, хотя в России до сих пор еще не все устроено по правилам нашей истинной религии, однако тому уже положено начало, и мы тем менее можем сомневаться в счастливом успехе, что мы знаем, что только грубые и упорные умы, воспитанные в своей суеверной греческой религии, не могут быть изменены сразу и уступают только постепенно; их, как детей, следует приводить шаг за шагом к познанию истины». Автор с восторгом пишет о Петре I: «что касается до призывания святых, то Его Величество указал, чтобы изображение Святого Николая нигде не стояло в комнатах, чтобы не было обычая приходя в дом сначала кланяться иконам, а потом хозяину. Система обучения в школах совершенно лютеранская и юношество воспитывается в правилах нашей истинной евангельской религии. Чудеса и мощи также уже не пользуются прежним уважением».

Еще в больший восторг автора приводит отмена патриаршества. «Царь отменил патриаршество и по примеру протестантских князей объявил себя самого верховным епископом всей страны».

«Морозов сообщает, – указывает Зызыкин, – что сначала в Синод хотели ввести и протестантских пасторов и сделать его высшим административным учреждением и для других христианских Церквей (первое время ему и подлежали лютеранские Церкви). Это было окончательным уничтожением особенности Церкви, высший орган которой получал бытие от государства и становился одним из государственных учреждений. В соответствии с этим исповедь и проповедь поставлены на службу государству. Преступления государственные духовник открывал полиции, а проповедь признана была стать одним из политических средств для государства». О сильном влиянии протестантства указывает и С. Платонов. Он пишет: «С реформой Петра протестантская культура стала широко влиять на Русь». (С. Платонов. Лекции.)

А Павлов в своем «Курсе русского церковного права» говорит прямо: «Взгляд Петра Великого на Церковь …образовался под давлением протестантской системы. …Была же введена и инквизиция из которой впрочем ничего не вышло».

Уничтожение патриаршества и подчинение Церкви государству

Подписав 25 января 1721 года «Духовный регламент» Пётр подчиняет православную церковь государству. Одним ударом он уничтожил патриаршество, обезглавил русскую церковь, «обмирщил» русское государство, носившее до той поры религиозный облик, одним росчерком пера уничтожил все результаты национального строительства в течении веков. «Только чрезвычайное непонимание идеи своей власти, – указывает Л. Тихомиров, – могло двинуть Петра на путь такого отношения к вере и поставить церковь, как неоднократно выражались в «Вавилонское пленение». (Зызыкин. Патриарх Никон.) «»Духовный регламент» Петра Великого есть, – как справедливо заявляет Л. Тихомиров, – величайший акт абсолютистского произвола».

Подчинять церковь государству и нарушать этим многовековую традицию Пётр не имел никакого права. А Пётр нарушил, следуя примеру протестантства. Пётр не имел никакого права узурпировать церковную власть и стать самовольно главой православной церкви. В результате церковной реформы интересы религиозные были удалены на второй план, а на первое место выдвинуты интересы политические.

«И это естественно, – пишет проф. Зызыкин, – ибо церковная реформа Петра была уничтожением прежних церковных основ русской жизни. После Петра православие перестало быть определяющей стихией государственного строительства в России; оно, продолжая существовать, определило жизнь масс народа, процветало в монастырях, скитах, давало святых подвижников, но оно уже не было той связывающей само государство стихией, которое отметало бы влияние любых философских систем, постепенно друг друга сменяющих».

Пётр I отбросил высшие идеалы и понизил их «до уровня утилитаризма во всех сферах жизни, утилитаризма и языческого патриотизма, забывшего тот идеал святости и красоты, который потенциально живет в народе, как некий неистребимый идеал, осуществляемый в отдельных личностях, но уже не составлявший со времен Петра души государственного строительства. Выражаясь на государственном языке на смену теории симфонии пришла теория просвещенного абсолютизма с его культом государства ради государства».

«Петру I, – справедливо замечает проф. Зызыкин в другом месте, – был противен сам институт патриаршества, как символ других основ жизни, не тех, которые он проводил с Феофаном Прокоповичем. Ему нужно было не оцерковление государства, а полное его омирщение, ибо для него руководящим началом было уже не создание Святой Руси, а принцип государственной пользы, истолкованной самостоятельно самой светской властью в зависимости от господствующих философских учений».

Пётр, борясь с патриаршеством, созданным Церковью, игнорируя церковные постановления и церковную собственность, вторгаясь властно в церковные отношения, обнаружил полное игнорирование Церкви, как особого учреждения, имеющего свои цели, средства и свои особые полномочия. И в этом игнорировании ее заключался самый тяжкий разрыв с московским порядком церковно-государственных отношений, основанных на идее симфонии властей.

«Все Петровское церковное законодательство есть разрушение основ церковной и царской власти, связанной не только догматами веры, но и вселенскими канонами Церкви. Таким образом пример нарушения границ должного и допустимого для государства дан и в России впервые не в XX столетии, а в XVII и особенно в начале XVIII и также не снизу, а сверху, опередив Францию во времени». (Л. Тихомиров. Монархическая государственность.)

У Петра Великого, по заключению Л. Тихомирова, – не было понимания церкви, «а с этим невозможно было понимание и собственной власти, как русского монарха, в своем отношении к церкви он подрывал самую существенную основу своей власти – ее нравственно-религиозный характер.

До Петра русское государство почти всегда, если не считать поры Никона, опиралось на добровольное единение двух сил – государственной и церковной власти. Пётр Великий уничтожает эту национальную традицию, которая насчитывала за собой 700 лет. Пётр уничтожает важнейшую часть опоры русского государства – свободную, независимую церковь».

Церковная «реформа» Петра была сознательным всесторонним переходом с русской религиозной точки зрения, на западную, протестантскую точку зрения. В результате создания Синода церковь стала одним из государственных учреждений. И к несчастью, православная церковь не выступила решительно против ложного решения Петром вопроса о взаимоотношении государства и Церкви вплоть до революции 1917 года. Неестественные, двусмысленные отношения между государством и церковью в равной степени отравляли и сознание носителей государственной власти и сознание православной Церкви. Подчиняясь Синоду, православная Церковь в глубине своего сознания все же не примирялась с антиправославным решением Петра.

То, что русские императоры в течение двух столетий после Петра вели свое церковное управление в духе чистейшего протестантизма дало право видному английскому богослову Пальмеру сказать следующую фразу: «Россия теперь – империя, в которой немецкий элемент с его благородным религиозным индифферентизмом есть голова, а греческая религия привязана к этой чужой голове». Поэтому нельзя не согласиться с следующим выводом проф. Зызыкина:

«»Духовный регламент» лишал духовенство первенствующего положения в государстве и делал церковь уже не указательницей идеалов, которые признано воспринимать и осуществлять государство, а просто одним из учреждений, департаментом полиции нравов».

Синод не был учреждением, соответствующим канонам. Синод состоял не из одних Епископов, как подобало бы высшему церковному органу по преданию апостольскому, а и из архимандритов и даже лиц белого духовенства, мало того, его члены носили названия, подобающие лицам гражданского ведомства: президент, вице-президент, асессоры и пр. Они приносили присягу Государю, как своему крайнему судье – все как в протестантских странах.

«…Раньше Церковь, как самостоятельное от государственной власти учреждение, могла и развиваться самостоятельно в самой себе, параллельно государству и независимо от него; теперь она должна была действовать как одно из государственных учреждений, наряду с другими государственными учреждениями по предписаниям верховной власти «под наблюдением и руководством из офицеров, человека доброго и смелого», как говорит Указ о назначении обер-прокурора 11 мая 1722 года. Теперь и Церковь обращается уже не только с увещанием, исходя из нравственного убеждения, а как правительственное учреждение, издающее юридически обязательные акты, неисполнение которых карается силой государственных законов. Церковь уже – не сила нравственно-воспитательная, а учреждение, в котором физическое принуждение возводится в систему. Сама проповедь церковная из живого слова превращается в сухую мораль, регламентированную правительством до мелочей, до позы проповедника, и Церковь лишается положения свободной воспитательницы народа, свободно отзывающейся на все явления жизни».

Разгром Православия

В материалах по истории Петра, в записях, посвященных событиям 1721 года, Пушкин помещает следующую запись: «По учреждении Синода, духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников, графа Бестужева и барона Черкасова) Пётр, ударив себя в грудь и обнажив кортик, сказал: «Вот вам патриарх». Так по-хулигански ответил Пётр на законное требование духовенства.

Только преследование русского духовенства при большевиках может быть сравнимо с преследованием русского духовенства при Петре Первом. Трудно перечислить все насилия, которые осуществил Пётр против православной церкви. Известный историк Православной Церкви Голубинский называл церковную реформу Петра «государственным еретичеством». В «Истории греко-восточной церкви под властью турок», написанной А. П. Лебедевым, читаем, что в истории Константинопольской Церкви, после турецкого завоевания, мы не находим ни одного периода такого разгрома епископата и такой бесцеремонности в отношении церковного имущества, как это было проявлено Петром Первым. «Русская церковь в параличе с Петра Великого. Страшное время». Такую оценку сделал результатам церковной реформы Петра величайший русский философ Ф. Достоевский в своей записной книжке. Это событие принесло очень серьезные последствия, за результаты которых расплачивается наше поколение.

Пётр все старался переделать на свой лад. Заставлял строить церкви не с куполами, а с острыми шпилями по европейскому образцу. Заставлял звонить по-новому, писать иконы не на досках, а на холсте. Велел разрушать часовни. Приказал «Мощей не являть и чудес не выдумывать». Запрещал жечь свечи перед иконами, находящимися вне церкви. Нищих велел ловить, бить батожьем и отправлять на каторгу. С тех, кто подаст милостыню, приказал взыскивать штраф в пять рублей. Пётр нарушил тайну исповеди и приказал священникам сообщать в Преображенский приказ (этот прообраз НКВД) о всех, кто признается на исповеди о недоброжелательном отношении к его замыслам.

Пётр издал, например, указ, согласно которого мужские монастыри должны были быть превращены в военные госпитали, а монахи в санитаров, а женские монастыри в швейные, ткацкие мастерские и мастерские кружев.

Поэтому необходимо отметить, что именно в результате сужения Петром деятельности духовенства, послепетровская эпоха характерна сильным огрубением народных нравов. Монастыри, в течение всей истории бывшие рассадниками веры и образования, для Петра только «гангрена государства». Пётр так же, как и большевики, считает, что духовенство должно оказывать только то влияние на народ, которое ему разрешает государство.

Этот вопрос особенно волновал Петра. «Ибо в монашестве сказывался старый аскетический идеал светивший Московскому государству, который подлежал теперь искоренению, и он неоднократно к нему возвращался. О монашестве говорил и Указ 1701 года, и Особое Прибавление к Духовному Регламенту, и Указ о звании монашеском 1724 г. Все они были борьбой, и литературной, и законодательной со старым взглядом на монашество. Монастырь представлялся древнерусскому человеку осуществлением высшего идеала на земле. «Свет инокам ангелы, свет мирянам иноки» – вот тезис Московской Руси. Монашество почиталось чуть ли не выше царской державы, и сами цари стремились до смерти успеть принять монашеский чин. В лице своих подвижников, аскетов, иерархов, оно было душой теократического строя, умственного движения и нравственного воспитания до Петра. Хотя монашество в конце XVII века имело много отрицательных сторон, упоминаемых его исследователями (проф. Знаменский), однако идея его продолжала быть регулятором житейского строительства, пока властной рукой Пётр не подточил критикой самую эту идею, и через литературные труды Феофана, и через свои законы». (Зызыкин. Патриарх Никон.)

Прибавление к «Духовному Регламенту» относит к предрассудкам старины, мнение будто монашество есть лучший путь ко спасению, и что хоть перед смертью надо принять пострижение. Государство таким образом навязывает Церкви свою точку зрения на чисто церковное установление и властно проводит ее через посредство церковных учреждений. Большого отвержения Церкви, как самостоятельного учреждения с самостоятельными
целями и средствами трудно, кажется, себе представить. Вся вообще монашеская жизнь была регулирована государственным законом.

«А что говорят молятся, то и все молятся… Какая прибыль обществу от сего? Воистину токмо старая пословица: ни Богу, ни людям; понеже большая часть бегут от податей и от лености, дабы даром хлеб есть», – говорил Пётр.

Увидев, что протестантство обходится без черного духовенства, Пётр решил покончить с монашеством. 26 января 1723 г. Он издал Указ в котором велит «отныне впредь никого не постригать, а на убылые места определять отставных солдат».

В Прибавлении к «Духовному Регламенту» от мая 1722 года определено кого и как принимать в монахи, до мелочей регламентируется внутренняя жизнь в монастырях. «Весьма монахам праздным быти да не попускают настоятели, избирая всегда дело некое, а добре бы в монастырях бы завести художества. Волочащихся монахов ловить и никому не укрывать. Монахам никаких по кельям писем, как выписок из книг, так и грамоток советных без собственного ведения настоятеля никому не писать, чернил и бумаги не держать. Монахиням в мирских домах не жить, ниже по миру скитатися ни для какой потребы. Скитков пустынных монахам строити не попускати, ибо сие многи делают свободного ради жития, чтобы от всякой власти и надсмотрения удален жити возмогл по своей воле и дабы на новоустрояемом ските собирать деньги и теми корыстовался…»

Монахам разрешено выходить из монастыря только четыре раза в год. Запрещено переходить из монастыря в монастырь. Пострижение в монахи разрешается исключительно с разрешения царя. В случае смерти монахов монастырский приказ посылал в монастыри нищих, неизлечимых больных, сумасшедших и непригодных к работе каторжан.

Монастыри не должны быть больше центрами просвещения. Пётр хотел превратить монастыри в места благотворительности и общественного призрения. В монастыри посылались подкидыши, сироты, преступники, сумасшедшие, увечные солдаты, и монастыри постепенно превращались в богадельни, лазареты и воспитательные дома. Несколько женских монастырей были превращены в детские приюты, в которых воспитывались подкидыши и сироты. (Особенный следственный судья, посланный Петром в Суздаль, Скорняков-Писарев, высек там пятьдесят монахинь, из которых несколько умерло от экзекуции.)

У Петра был такой же взгляд на монашество, как и у его почитателей большевиков.

«Он занят был сам преобразованием материальных сил народа, – указывает Зызыкин, – смотрел на подданных исключительно с государственной точки зрения, требовал, чтобы решительно никто от такой именно службы не уклонялся, и монашеское отрешение от мира для него казалось тунеядством. Такая узко материалистическая точка зрения Петра простиралась и на духовенство. Монастыри перестают быть центром молитвы, подвига и связью с миром, прибежищем для обездоленных, а превращаются в монастырские богадельни, лазареты, теряют свой собственный смысл. Вся крайность петровского утилитарно материалистического воззрения сказалась в этой реформе монастырей, потребовавшей от монахов материального служения обществу, при убеждении в беспомощности их духовного служения, и уронившей значение монастыря. Толчок, данный Петром законодательству о Церкви, продолжался до половины XVIII в и результат его виден из доклада Синода в 1740 г.: «много монастырей без монахов, церкви монастырские без служб; некого определять к монастырским службам ни в настоятели, ни в школы для детей»».

Монашество уменьшалось и Синод опасался, чтобы оно совсем не исчезло в России.

Уничтожение самодержавия. Замена политических принципов самодержавия принципами европейского абсолютизма

Основной принцип симфонии власти царской и духовной власти Православной Церкви, ярко изложен в VI новелле Юстиниана. В ней говорится следующее:

«Божественное человеколюбие дало людям, кроме иных, два высших дара – священство и царскую власть. Первое служит божественному, второе же блюдет человеческое благоустройство; оба происходя из божественного источника украшают человеческое житие, ибо ничто так не возвышает царской власти, как почитание священства. Об них обоих все всегда Богу молятся. Если между ними будет во всем согласие, то это послужит во благо человеческой жизни».

Так же понималась симфония властей и в Московской Руси. Недаром приведенный выше отрывок из сочинения Юстиниана был включен в «Кормчую Книгу». Петр Великий решительно порывает с национальными традициями русского самодержавия и превращается в типичного представителя западного абсолютизма. Пётр Первый с полным правом мог бы повторить слова Людовика-Солнца: «Государство – это я». Как и Сталин, Пётр считал, что он может поступать всегда, как он считает нужным.

Пётр I выводит идею своей власти не из религиозных начал, не из православия, а из европейских политических идей. Это сказывается даже в его внешнем виде. Он сбрасывает парчовые одежды Московских царей и появляется всегда или в европейском камзоле, или в военном мундире.

«Строй Московского государства был воплощением христианского идеала в его именно русском понимании христианства. В характере русского народа не было стремления к отвлеченному знанию предметов веры, он просто искал знания того, как надо жить. Народ стремится понять христианство, как нравственную животворную силу, а христианскую жизнь, как жизнедеятельность человеческого духа, нравственно возрожденного христианством. Иллюстрацией тому является та центральная власть, в которой отражается как в фокусе народное религиозное мировоззрение; это царская власть. Наряду с подвигом
власти, царь несет подвиг христианской церковной жизни, направленной к непрерывному самоограничению и самоотречению». (Зызыкин. Государство и церковь при Петре.)

Свою идею безграничности власти царя – идею совсем чуждую самодержавию, Петр заимствовал у английского философа Гоббса, одного из видных представителей так называемой школы естественного права. Влияние идей Гоббса на Петра мы можем проследить во многих случаях. В «Правде воли монаршей», сочиненной Феофаном Прокоповичем по воле Петра, теоретические основы монархии выводятся из взглядов Гоббса и Гуто Гроция и теории о договорном происхождении государства. Царь, – по мнению Ф. Прокоповича, – имеет право пользоваться всей силой власти, как ему угодно, так как он пользуется ею во имя общих интересов.

«Понимание власти русского царя в таком неограниченном смысле было чуждо Московскому периоду, ибо самодержавие царя считало себя ограниченным, и безграничным почиталось условно в пределах той ограниченности, которая вытекает из ясно сознанных начал веры и Церкви. В основе самой царской власти лежит не договор, а вера; православный царь неотделим от православного народа и есть выразитель его духа». (Зызыкин. Патриарх Никон.)

Пётр I, как, и Гоббс, как и все другие философы их школы, ищет основы царской власти уже не в вере, не в религиозном предании, а в народной воле, передавшей власть его предкам. Такое совершенно ложное понимание идейных основ самодержавия и послужило началом той сокрушительной революции, которую Пётр I провел во всех областях жизни.

Как совершенно правильно указывает М. Зызыкин, – «обосновав неограниченность своей власти по Гоббсовской теории в «Правде воли монаршей» и устранив рамки, поставленные этой власти Церковью, он изменил основу власти, поставив ее на человеческую основу договора и тем подверг ее всем тем колебаниям, которым может подвергаться всякое человеческое установление; согласно Гоббсу, он произвольно присвоил церковную власть себе; через расцерковление же института царской власти, последняя теряла свою незыблемость, неприкосновенность свойственную церковноустановлению.

…В «Правде воли монаршей» подводил под царскую власть в стиле английского философа Гоббса совершенно иное основание – передачу всей власти народом, а идея царя – священного чина совершенно стушевывалась, хотя и оставалась в обрядах при короновании; царь не связан уже обязательными идеалами Церкви, как то было в теории симфонии, а сам их дает; сегодня один царь может руководствоваться идеями утилитарной философии, завтра — другой идеями вольтерианства, потом третий идеями мистического общехристианства в стиле XIX века, и может в зависимости от духа времени и моды определять и свое отношение к Церкви».

Административные « реформы » Петра I.
Суровая оценка этой « реформы» Ключевским.

Административным реформам Петра Ключевский дает следующую характеристику.

«До Петра начертана была довольно цельная преобразовательная программа, во многом совпадавшая с реформой Петра, в ином даже шедшая дальше ее».

«Пётр, – констатирует Ключевский, – был не охотник до досужих соображений, во всяком деле ему легче давались подробности работы, чем ее общий план, он лучше соображал средства и цели, чем следствия».

Какой, спрашивается, можно ждать толк от реформ, если проводящий их государственный деятель лучше соображает средства и цели, чем следствия. Если ему лучше даются мелочи, подробности, чем общий план? Разгромив старый, сложившийся веками правительственный аппарат Пётр взамен создал еще более громоздкую бюрократическую машину. В области административных «реформ» Пётр действовал, так, как будто до него в России не существовало никакого правительственного аппарата.

«В губернской реформе, – сообщает Ключевский, – законодательство Петра не обнаружило ни медленно обдуманной мысли, ни быстрой созидательной сметки. Всего меньше думали о благосостоянии населения. Губернских комиссаров, служивших лишь передатчиками в сношениях сената с губернаторами неделю».

Суровый вывод Ключевского подтверждает и Лев. Тихомиров: «Пётр стремился организовать самоуправление на шведский лад и с полнейшим презрением к своему родному, не воспользовался общинным бытом, представлявшим все данные к самоуправлению. Исключительный бюрократизм разных видов и полное отстранение нации от всякого присутствия в государственных делах, делают из якобы «совершенных» петровских учреждений нечто в высшей степени регрессивное, стоящее по идее и вредным последствиям бесконечно ниже московских управительных учреждений». (Л. Тихомиров. Монархическая государственность.)

Реформированный на европейский лад государственный аппарат работал еще хуже старого. Единственно в чем он достиг успехов, это страшное казнокрадство.

Петровские администраторы вели себя, как в завоеванной стране. Ценил своих губернаторов Пётр не больше, чем Сталин своих председателей облисполкомов. При каждом губернаторе были политкомиссары из гвардейцев. Ни один из губернаторов не был уверен, что завтрашний день пройдет благополучно. Лейб-гвардии поручику Карабанову Пётр однажды дал поручение все губернские власти «сковать за ноги и на шею положить цепь». В Москве один уполномоченный Петром унтер-офицер Посоткин, по словам дипломата Матвеева «жестокую передрягу учинил… всем здешним правителям, кроме военной коллегии и юстиции не только ноги, но и шеи смирил цепями». В Вятку, как и в другие города, был послан уже простой Гвардейский солдат Нетесов. Беспробудно пьянствовавший в Вятке Нетесов, «забрав всех как посадских, так и уездных лучших людей, держит их под земской конторой под караулом и скованных, где прежде сего держаны были разбойники, и берет взятки».

Разрушив старый аппарат, Пётр по существу не создал ничего толкового. «Губернская реформа, – пишет Ключевский, – опустошила или расстроила центральное приказное управление… Создалось редкое по конструкции государство, состоявшее из восьми обширных сатрапий, ничем не объединявшихся в столице, да и самой столицы не существовало; Москва перестала быть ею, Петербург еще не успел стать. Объединял области центр не географический, а личный и передвижной: блуждавший по радиусам и периферии сам государь». Начатая реформа не доводится до конца, как ее сменяла новая.
Точная копия большевистского администрирования.

«Механическое перенесение на русскую почву иноземных учреждений, – пишет В. Мавродин, – без учета русской действительности, приводило к тому, что неудовлетворенный деятельностью этих учреждений Петр их совершенствовал, вводил новые, нагромождал одну канцелярию на другую, удорожая и без того дорого стоивший государственный аппарат, создавал сложную бюрократическую машину, носился с разнообразными «прожектами»». (Мавродин. Петр I.)

Никаких законов в эпоху Петра фактически не существовало. Указ следовал за указом. Разобраться в них не было никакой возможности. Где много временных законов, там не может существовать никакой твердой законности. «Созданные из другого склада понятия и нравов, новые учреждения не находили себе родной почвы в атмосфере произвола и насилия. Разбоями низ отвечал на произвол верха: это была молчаливая круговая порука беззакония и неспособности здесь и безрасчетного отчаяния там. Внушительным законодательным фасадом прикрывалось общее безнародье». (Ключевский. Курс истории.) По определению Ключевского, – «под высоким покровительством сената казнокрадство и взяточничество достигли размеров никогда небывалых прежде – разве только после». Ну чем, скажите, не эпоха ленинско-сталинского административного кабака. Замените всюду Пётр — Сталиным и вы будете иметь точную картину большевистских «реформ» в области управления.

Пётр, исполненный презрения ко всему национальному, игнорировал весь опыт русского самоуправления, широко развитого до него и стал перестраивать всю русскую систему правительственных учреждений и систему русского самоуправления на европейский лад. Пётр учинил полный разгром всего, что было до него. Петра в этом отношении перещеголяли только одни большевики. Он не оставил камня на камне от выработанной в течение веков русской системы управления.

Можете себе представить, какая сумятица бы получилась, если в Швеции или Германии вся местная система управления была бы в корне уничтожена, а вместо нее была создана выросшая в совершенно других исторических условиях русская система. А Пётр сделал именно это. Пётр придерживался того же принципа, что и большевики, что государство выше личности, идеи «пользы государства как высшего блага». Это совершенно противоречило исконному русскому принципу. До Петра Русь жила по «Правде Божией», после Петра Россия стала жить по принципу западного абсолютизма – «Правде воли
Монаршей». По взгляду Петра человек принадлежит государству, которое во имя блага государства может поступать с человеком, как оно хочет.

Временную историческую меру Пётр Великий постоянно превращал в постоянный принцип, наносивший большой вред России.

«…Пётр был прав только для себя, для своего момента и для своего дела, – указывает Л. Тихомиров. – Когда же эта система закабаления народа государству возводится в принцип, она становится убийственной для нации. Уничтожает все родники самостоятельной жизни народа. Пётр же не обозначал никаких пределов установленному им всеобщему закрепощению государству, не принял никаких мер к тому, чтобы закрепощенная Россия не попала в руки к иностранцам, как это и вышло тотчас после его смерти».

Подводя итоги практическим результатам «реформ» Петра, Л. Тихомиров выносит суровый приговор Петру, утверждая, что исключительный бюрократизм разных видов и полное отстранение нации от всякого присутствия в государственных делах, делают из яко бы «совершенных» учреждений Петра, нечто в высшей степени регрессивное, стоящее и по идее и по вредным последствиям бесконечно ниже Московских управительных учреждений.

Ключевский доказал, что русские самостоятельно, раньше иностранцев, дошли до понимания выгодности единоличной власти в деле управления высшими органами государства. Пётр разрушил этот принцип. Единоличное управление приказами было заменено коллегиями. При приказном строе все обязанности выполняли русские, для коллегиального управления, конечно, нужны были иностранцы. В 1717 году было учреждено 9 коллегий. Хотя президентами их считались русские, фактически все управление центральными органами перешло в руки вице-президентов — иностранцев. Камер-коллегией управлял барон Нирод, военной – генерал Вейде, юстиц-коллегией – Бревер, иностранной коллегией – еврей Шафиров, адмиралтейскою – Крейс, коммерц-коллегией – Шмидт, Берг и мануфактур-коллегией – Брюс.

Со времен Петра земские старинные учреждения были упразднены. Земские соборы исчезли. Непосредственное обращение народных учреждений и отдельных лиц к верховной власти сокращено или упразднено. Московские люди могли просить, например, об удалении от них воеводы и назначении на его место их возлюбленного человека. Для нынешней «губернии» это невозможно, незаконно и было бы сочтено чуть не бунтом. Да губерния не имеет для этого и органов, ибо даже то общественное» управление, какое имеется повсюду – вовсе не народное, а отдано вездесущему «образованному человеку, природному кандидату в политиканы, члену будущего, как ему мечтается, парламента». (Лев Тихомиров. Монархическая государственность.)

Была искажена и идея сотрудника Алексея Михайловича боярина Ордин-Нащокина создать городские управления. Из магистратов тоже ничего не получилось.

Учреждения организуются не для одних гениальных государей, а применительно к средним человеческим силам. И в этом смысле учреждения Петра были трагичны для России и были бы еще вреднее, если бы оказались технически хороши. К счастью, они в том виде, как создал Пётр, были еще неспособны к сильному действию. Нельзя не согласиться со Львом Тихомировым, что «управительные органы суть только орудие этого союза верховной власти и нации. Пётр же ничем не обеспечил самого союза верховной власти и нации, следовательно, отнял у них возможность контролировать действие управительных учреждений, так сказать, подчинил всю нацию не себе, а чиновникам».

«Учреждения Петра были фатальны для России, – пишет Лев Тихомиров, – и были бы еще вреднее, если бы оказались способными к действиям. Пётр устраивал истинно какую-то чиновничью республику, которая должна была властвовать над Россией».

Во главе этой чиновнической республики, в итоге нелепого принципа престолонаследия, введенного Петром I, в течения столетия стояли случайно оказавшиеся русскими монархами люди. Эти случайные люди были окружены стаей хищных иностранцев, которым не было никакого дела до России и страданий русского народа.

Из Петровских коллегий ничего, конечно, хорошего не вышло, хотя они просуществовали долго. Общий вывод Ключевского об административной деятельности Петра следующий:

«Преобразовательные неудачи станут после Петра хроническим недугом нашей жизни. Правительственные ошибки, повторяясь, превратятся в технические навыки, в дурные привычки последующих правителей, – те и другие будут потом признаны священными заветами преобразователя.

«От государственной деятельности Петра не осталось и следа или ненужный балласт, от которого долго не знали, как отделаться. Возьмем хотя бы наш центральный правительственный механизм. Ключевский блестяще доказал образцовое с точки зрения целесообразности устройство наших центральных допетровских приказов. В них было много несообразностей, не было строго выдержанной системы в смысле распределения дел, главным образом благодаря постепенным историческим наслоениям, которыми народы, несомненно, культурные, например, англичане, у себя из приверженности к родной старине, дорожат, как зеницей ока. Но в наших приказах была самобытность и, что важнее, в них культурно-отсталые русские собственным умом и опытом дошли до принципа, до которого даже некоторые более культурные, чем мы, народы додумались позже нас – принципа единоличной власти в постановке и организации центральных исполнительных правительственных органов, принципа единоличной министерской власти, ныне ставшего незыблемой политической и правительственной аксиомой во всем цивилизованном мире. И вот это начало самобытно нами выработанное и искусно проведенное в жизнь в приказной системе центральных правительственных учреждений, близорукий недоучка Пётр, ничтоже сумняшеся, рушит и заменяет заимствованным из Швеции коллегиальным устройством. Это устройство вплоть до Александра I или не клеится или не соблюдается, с тем, чтобы при Благословенном быть замененным министерствами, по существу ничем не отличавшимися от сто лет перед этим охаянных и разрушенных допетровских приказов. Зато как при Петре, так и поневоле при Александре I-м, русский народ оказывается в незаслуженном положении все заимствующего извне, не способного ни к какой самобытной творческой деятельности как в области своей общественности, так и государственности». (Князь Святополк-Мирский. «Чем объяснить наше прошлое и чего ждать от нашего будущего».)

В начале XIX века Петровские учреждения окончательно рухнули. Уже печальная практика XVIII века свела постепенно к нулю «коллегиальный принцип». Стройная французская бюрократическая централизация, созданная Наполеоном на основе революционных идей, пленила подражательный дух Александра I. При Александре I коллегии были заменены министерствами, то есть правительство принуждено было вернуться назад к принципу единоначалия в области управления, который был проведен в Московской Руси раньше, чем в Европе.

Рассмотрим и вопрос о целесообразности создания Петром новой столицы. Очень важно помнить, что создание Северного Парадиза вдали от центра страны не есть оригинальный замысел самого Петра. И в этом случае, как во всех своих замыслах, он только реализовал иностранный замысел. Это реализация старого польского замысла, который созрел в головах поляков, которые уже в Смутное время видя, – по словам одного исследователя, – «плотность боярской и духовной среды, замыкавшейся около государя, считали необходимым для проведения своих планов вырвать царя из этой среды и перенести царскую резиденцию из Москвы куда-нибудь в другое место». Дело в том, – замечает исследователь, – что в Московской Руси «власть не господствовала над крепким, исторически сложившимся государственным слоем, а он сам держал ее в известном гармоническом подчинении себе». Польские политики правильно рассчитали, что для того, чтобы уничтожить влияние сложившегося веками государственного строя на верховную власть, столицу нужно создать где-то на новом мосте, где бы власть не зависела от политических традиций страны. Пётр и выполнил этот польский план, как до этого он выполнял замыслы немцев, голландцев, протестантов по разгрому русского государства и русской культуры.

«Петровский Парадиз основан в северном крае, – писал Карамзин, – среди зыбей болотных, в местах, вынужденных на бесплодье и недостаток», построенный на тысячах русских трупов, стал только могилой национальной России. Петербургским генерал-губернатором был еврей Девьер – беглый юнга с португальского корабля.

«Быть сему городу пусту», – пророчил Ф. Достоевский, и его пророчество исполнилось. Февральский бунт вспыхнул именно в этом чуждом русскому сердцу городе, населенном космополитической по крови аристократией и космополитической по своему духу, европействующей интеллигенцией.

Страницы ( 4 из 8 ): « Предыдущая123 4 5678Следующая »

Заметки на полях

Витрина

Кни­ги иеро­мо­на­ха Ро­ма­на