МЕНЮ

Ветрово

Сайт, посвященный творчеству иеромонаха Романа

Помощь сайту

Ложь о неизбежной гибели Московской Руси

«Поведение Петра, его нелюбовь к Московской старине и «немецкий» характер реформы, вооружили против Петра слепых ревнителей старины. Представители «старой веры», раскольники, ненавидели Петра и почитали его прямо Антихристом…» – так начинает проф. Платонов главу «Церковное управление» в своем учебнике русской истории. Эта фраза является типичным образчиком отношения дореволюционных русских историков-западников к петровским реформам.

Разберем эту фразу в смысле ее исторической объективности и национальной настроенности. Академик Платонов берет почему-то в кавычки слово «немецкий», желая, видимо, подчеркнуть, что реформы Петра не носили сугубо подражательный характер. Пётр, конечно, подражал немцам, как тогда называли всех иностранцев. Церковная реформа Петра есть подражание протестантскому западу и в этом смысле, конечно, она не русская, а немецкая.

«Православие, с его ясностью, терпимостью, великой любовью ко всякой Божьей твари на Божьей земле, с его ставкою на духовную свободу человека – не вызывало в русском народе решительно никакой потребности вырабатывать какое бы то ни было иное восприятие мира. Всякая философия в конечном счете стремится выработать «цельное миросозерцание; к чему было вырабатывать новое, когда старое, православное, нас вполне удовлетворяло.

…Поэтому в средневековой Руси мы не находим никаких попыток заменить православное мировоззрение каким-нибудь иным мировоззрением, религиозным или светским». (И. Солоневич. Белая империя.)

П. Милюков совершенно неверно в своих «Очерках русской культуры» утверждает, что будто бы Московская Русь не имела национального сознания. На это совершенно ложное утверждение Милюкова И. Солоневич резонно возражает, что П. Милюков совсем забывает о том, что данная эпоха формулировала национальное сознание почти исключительно в религиозных терминах.

«Идея Москвы – Третьего Рима – может показаться чрезмерной, может показаться и высокомерной, но об отсутствии национального самосознания она не говорит никак. Совершенно нелепа та теория отсутствия гражданственности в Московской Руси, о которой говорят все историки, кажется, все без исключения. Мысль о том, что московский царь может по своему произволу переменить религию своих подданных показалась бы москвичам совершенно идиотской мыслью. Но эта, идиотская для москвичей мысль, была вполне приемлемой для тогдашнего запада. Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну, установил знаменитое правило quius relio, eius religio — чья власть, того и вера: государь властвует также и над религией своих подданных; он католик — и они должны быть католиками. Он переходит в протестантизм — должны перейти и они. Московский царь, по Ключевскому, имел власть над людьми, но не имел власти над традицией, то есть над неписанной конституцией Москвы. Так где же было больше гражданственности: в quius relio, или в тех москвичах, которые ликвидировали Лжедимитрия за нарушение московской традиции?»

Правда, во время раскола русская народная душа пережила сильную драму. Ведь, как верно пишет Лев Тихомиров в главе «Противоречие принципов Петровской эпохи», – «государственные принципы всякого народа тесно связаны с его национальным самосознанием, с его представлениями о целях его существования».

Карамзин пишет, что все реформы в Московской Руси делались «постепенно, тихо, едва заметно, как естественное вырастание, без порывов насилия. Мы заимствовали, но как бы нехотя, применяя все к нашему и новое соединяя со старым».

«Деды наши уже в царствование Михаила и его сына присвоили себе многие выгоды иноземных обычаев, но все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а святая Русь – первое государство».

И. Солоневич очень верно отмечает в «Народной Монархии», что:

«Состояние общественной морали в Москве было не очень высоким – по сравнению – не с сегодняшним, конечно, днем, а с началом двадцатого столетия. Но в Европе оно было много ниже. Ключевский, и иже с ним, не знать этого не могли. Это – слишком уж элементарно. Как слишком элементарен и тот факт, что государственное устройство огромной Московской Империи было неизмеримо выше государственного устройства петровской Европы, раздиравшейся феодальными династическими внутренними войнами, разъедаемой религиозными преследованиями, сжигавшей ведьм и рассматривавшей свое собственное крестьянство, как двуногий скот – точка зрения, которую петровские реформы импортировали и в нашу страну».

«План преобразования, если вообще можно говорить о плане, был целиком взят с запада и так, как если бы до Петра в России не существовало вообще никакого общественного порядка, административного устройства и управительного аппарата».

Произвести Московское государство из «небытия в бытие» Пётр никак не мог. «Комплексом неполноценности, – как справедливо отмечает И. Солоневич. – Москва не страдала никак. Москва считала себя Третьим Римом, последним в мире оплотом и хранителем истинного христианства. И Петровское чинопроизводство «в люди» москвичу решительно не было нужно».

Будучи великим народом, русский народ, в виду своего большого культурного своеобразия, не мог откуда-нибудь со стороны заимствовать готовые государственные и культурные формы. Попытка Петра Первого механически пересадить в Россию чуждую ей духовно форму государства и чуждую форму культуры, закончившаяся в наши дни большевизмом, наглядно доказывает губительность механического заимствования чужой культуры. Разговоры о том, что без этих реформ сверху, Русь бы неизбежно погибла, относятся к числу вымыслов западнически настроенной интеллигенции, стремившейся оправдать безобразные насилия Петра над душой русского народа.

В наши дни самому захудалому литературному критику известно, что Достоевский является самым выдающимся мыслителем. Так вот, Достоевский отмечал, что всякая мысль о самобытности русской государственности и русской культуры приводит убежденных и наемных русских европейцев в бешенство. В «Дневнике писателе за 1876 год» Достоевский, например, писал:

«Словом, вопросы хоть и радикальные, но страшно как давно износившиеся.

Тут главное – давнишний, старинный, старческий и исторический уже испуг наш перед дерзкой мыслью о возможности русской самостоятельности. Прежде, когда-то все это были либералы и прогрессисты и таковыми почитались, но историческое их время прошло, и теперь трудно представить себе что-нибудь их ретрограднее. Между тем, в блаженном застое своем на идеях сороковых и тридцатых годов, они все еще себя считают передовыми. Прежде они считались демократами, теперь же нельзя себе представить более брезгливых аристократов в отношении к народу. Скажут, что они обличали в нашем народе лишь черные стороны, но дело в том, что, обличая темные, они осмеяли и все светлое, и даже так можно сказать, что в светлом-то они и усмотрели темное. Не разглядели они тут, что светло, что темно! И действительно, если разобрать все воззрения нашей европействующей интеллигенции, то ничего более враждебного здоровому, правильному и самостоятельному развитию русского наряда нельзя и придумать». (С. Мельгунов. Старообрядцы.)

Генеалогию славянофилов Ф. Достоевский выводил от тех слоев Московской Руси, которые клали голову на плаху, которые жгли сами себя и детей своих, но не желали переделываться в европейцев.

«Я полагаю, что для многих славянофилы наши – как с неба упали, а не ведут свой род еще с реформы Петра, как протест всему, что в ней было неверного и фанатически исключительного».

Федор Достоевский так же, как и Пушкин, являющийся не только величайшим русским писателем, но и глубоким, чисто русским мыслителем, дает, например, такую оценку достижений Московской Руси до восшествия Петра на престол:

«Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли, как и Пётр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре. Наши Потугины бесчестят народ наш насмешками, что русские изобрели самовар, но вряд ли европейцы примкнут к хору Потугиных. Слишком ясно и понято, что все делается по известным законам природы и истории, и что не скудоумие, не низость способностей русского народа и не позорная лень причиною того, что мы так мало произвели в науке и промышленности. Такое-то дерево вырастает в столько-то лет, а другое вдвое позже его. Тут все зависит от того, как был поставлен народ природой, обстоятельствами, и что ему прежде всего надо было сделать. Тут причины географические, этнографические, политические, тысячи причин и все ясных и точных. Никто из здравых умов не станет укорять и стыдить тринадцатилетнего за то, что ему не двадцать пять лет. «Европа, дескать, деятельнее и остроумнее пассивных русских, оттого и изобрела науку, а они нет». Но пассивные русские в то время, как там изобретали науку, проявляли не менее удивляющую деятельность: они создавали царство и сознательно создали его единство. Они отбивались всю тысячу лет от жестоких врагов, которые без них низринулись бы и на Европу. Русские колонизировали дальнейшие края своей бесконечной родины, русские отстаивали и укрепляли за собою свои окраины, да так укрепляли, как теперь мы, культурные люди, и не укрепим, а, напротив, пожалуй, еще их расшатаем».

…Все эти полтора века после Петра, мы только и делали, что выживали общение со всеми цивилизациями человеческими, роднение с их историей, с их идеалами. Мы учились и приучали себя любить французов и немцев и всех, как будто те были нашими братьями, и несмотря на то, что те никогда не любили нас, да и решили нас не любить никогда. Но в этом состояла наша реформа, Петрово дело, что мы вынесли из нее, в полтора века, расширение взгляда, еще не повторявшееся, может быть, ни у одного народа ни в древнем, ни в новом мире. Допетровская Россия была деятельна и крепка, хотя и медленно слагалась политически; она выработала себе единство и готовилась закрепить свои окраины; про себя же понимала, что несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше– православие, что она – хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах. Эта драгоценность, эта вечная, присущая России и доставшаяся ей на хранение истина, по взгляду лучших тогда русских людей, как бы избавляла их совесть от обязанности всякого иного просвещения. Мало того, в Москве дошли до понятия, что всякое более близкое общение с Европой даже может вредно и развратительно повлиять на русский ум и на русскую идею, извратить самое православие и совлечь Россию на путь гибели, «по примеру всех других народов».

Смятение народа. Народ принимает Петра I за Антихриста

Неуместно берет Платонов в кавычки и слово «старой веры». Старая вера существовала, в этой старой вере Русь жила столетия и иронизировать над ней не следует.

Вся фраза вообще построена так, что в ней совершенно отсутствует историческая объективность. Сторонники старой веры и приверженцы старых национальных порядков академиком Платоновым называются почему-то, слепыми ревнителями старины. Петр так презирал все национальные обычаи, так дерзко и нагло попирал все, чем века держалась Русь, так оскорблял национальное чувство народа, был таким слепым ревнителем чужих западных порядков, что вооружил своими действиями не только слепых, но и сознательных сторонников национальной старины и врагов скороспелой революции, устроенной Петром. Пётр так не любил и так издевался над всем, чем народ жил столетия, что народные массы имели законное основание ненавидеть его и считать его насильником и даже Антихристом. Так же бы поступил всякий другой народ, любящий и уважающий свою религию и свое прошлое. Это понимают сейчас не только русские национально мыслящие историки, но и иностранные исследователи русской истории и культуры.

Немецкий ученый Вальтер Шубарт в своей известной книге «Запад и душа Востока» заявляет, например: «Однако, как только прометеевская волна залила Россию, народ тотчас же инстинктивно понял в чем дело, он назвал Антихристом Петра I. Антихристом, якобинцем и сыном революции он назвал и Наполеона, царством Антихриста зовут и Советский Союз русские, оставшиеся верными церкви».

Все русские историки-интеллигенты всегда очень произвольно объясняют движения русских народных масс, идейные стремления, которыми руководились народные массы не принимаются в расчет. В выгодных для проповедуемой ими политической концепции случаях историки считают, что «Глас народа – глас Божий», а в невыгодных – законные идейные устремления народа объявляют «бессмысленными бунтами», реакционными по своей сущности. Так именно все историки оценивают не только стрелецкий бунт 1698 года, но и все другие восстания народных масс против Петра I.

На самом же деле ничего реакционного в народных восстаниях против антинациональной революционной деятельности Петра I не было. Это была законная и естественная реакция народа против беспощадного разрушения всех основ национальной религии и национального уклада жизни. Уже само поведение царя было вызовом народу. Пётр открыто презирал все народные обычаи. Он сбросил парчовые царские одежды, нарядился в иноземные камзолы. Законную царицу заточил в монастырь, а сам стал сожительствовать с «Монсовой девкой». Пьянствовал с иностранцами, создал в Кокуе «всешутейший собор», кощунственную пародию на православную церковь, церковные соборы и патриарха.

Бунт стрельцов 1698 года вовсе не был бессмысленным бунтом слепых защитников московского варварства. Это был естественный бунт против презирающего свой народ и национальные традиции, нечестивого отступника. И верхи, и низы народа поняли, что Пётр решил не продолжать усвоение отдельных сторон западной цивилизации, как это делали предшествующие ему цари, улучшить и еще более укрепить милое их уму и сердцу здание самобытной русской культуры и цивилизации, а что Пётр решил разрушить все основы Московской Руси.

Законное возмущение народа привело к восстаниям против «царя кутилки» и «мироеда».

«В населении укоренялась мысль, что наступает конец мира, говорили о пришествии Антихриста, чтобы не отдаться в руки правительства, тысячи предпочитали покончить сами собой.

Сотни людей, собравшись вместе, погибали голодной смертью или подвергали себя самосожжению. Такое самоубийство считалось делом богоугодным. По всей стране, в глухих лесах, пылали костры, где старообрядцы со своими женами и детьми добровольно погибали в огне. Обыкновенно эти самосожжения происходили на глазах воинских команд, открывших убежища беглецов. Нередко бывали случаи, когда во время таких самосожжений с пением молитв погибало 800-1000 человек одновременно». (29) 2700 человек сожгло себя в Палеостровском скиту, 1920 человек в Пудожском погосте.

Брадобритие по понятию русских было грехом. Сам Христос носил бороду, носили бороды и апостолы, бороду должны носить и все православные. Только еретики бреют бороду. Петр, вернувшись из Европы приказал насильно брить бороды и носить иноземное платье. У городских застав находились специальные соглядатаи, которые отрезали у прохожих и проезжих бороды и обрезывали полы у длинной национального покроя одежды. У сопротивлявшихся бороды просто вырывались с корнем.

4 января 1700 года всем жителям Москвы было приказано одеться в иноземные платья. На исполнение приказа было дано два дня. На седлах русского образца было запрещено ездить. Купцам за продажу русского платья был милостиво обещан кнут, конфискация имущества и каторга.

«Не понимая происходящего, – констатирует С. Платонов, – все недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: «какой он царь?» и не находили ответа. Поведение Петра, для массы загадочное, ничем не похоже на старый традиционный чин жизни московских государей, приводило к другому вопросу: «никакого в нашем царстве государя нет?» И многие решались утверждать о Петре, что «это не государь, что ныне владеет». Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить себе, кто же такой Пётр или тот, «кто ныне владеет?»»

Уже в первые годы XVIII в. появилось несколько ответов. Заграничная поездка Петра дала предлог к одному ответу; «немецкие» привычки Петра создали другой. На почве религиозного консерватизма вырос третий ответ, столь же легендарный, как и первые два. Во-первых, стали рассказывать, что Пётр во время поездки заграницу был пленен в Швеции и там «закладен в столб», а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Вариантами к этой легенде служили рассказы о том, что Пётр в Швеции не закладен в столб, а посажен в бочку и пущен в море. Существовал рассказ и такой, что в бочке погиб за Петра верный старец, а Пётр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Во-вторых, ходила в народе легенда о том, будто Пётр родился от «немки беззаконной», он замененный. «И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света и в то число говорила: ты, де, не сын мой, замененный». На чем основалось такое объяснение происхождения Петра, высказывали наивно сами рассказчики легенды: «велит носить немецкое платье знатно, что родился от немки». В-третьих, наконец, в среде, кажется, раскольничьей, выросло убеждение, что Пётр антихрист, потому что гонит православие, «разрушает веру христианскую». Получив широкое распространение в темной массе народа, все эти легенды спутывались, варьировались без конца и соединялись в одно определение Петра: «он не государь — латыш: поста никакого не имеет; он льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы». (С. Платонов. Лекции.)

«…Мироед! – говорили в народе, – весь мир переел: на него, кутилку, перевода нет, только переводит добрые головы». «С тех пор, как он на царство сел, красных дней но видно, все рубли да полтины».

В 1705 году вспыхнуло восстание в Астрахани. Бунт начался из-за того, что Петровский губернатор поставил у дверей церквей солдат и приказал у всех, кто приходит с бородами, вырывать их с корнем.

«Стали мы в Астрахани, – писали в своих грамотах астраханцы, – за веру христианскую и за брадобритие, и за немецкое платье, и за табак, и что к церкви нас и жен наших и детей в русском старом платье не пущали, а которые в церковь Божью ходили и у тех платье обрезывали и от церквей Божьих отлучали, выбивали вон и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили воеводы и начальные люди».

В своей челобитной царю астраханские люди жаловались на притеснения со стороны поставленных Петром иностранцев. «А полковники и начальные люди немцы, — указывалось в челобитной, – ругаючись христианству многие тягости им чинили и безвинно били в службах, по постным дням мясо есть заставляли и всякое ругательство женам и детям чинили». Иностранцы служилых людей и жен их «по щекам и палками били». Полковник Девин тех, «кто придет бить челом и челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им и женам, и детям их делать немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа святые закладывали; и усы и бороды брил и щипками рвал насильственно».

Один из вождей восстания говорил: «Здесь стали за правду и христианскую веру… Ныне нареченный царь, который называется царем, а христианскую веру нарушил: он уже умер душою и телом, не всякому так умереть». Восстание в Астрахани продолжалось восемь месяцев.

В 1707 году по тем же религиозным и национальным мотивам поднимает восстание на Дону казак Булавин. К Булавину собирались все, кто хотел постоять «за истинную веру христианскую» против «худых людей и князей, и бояр, и прибыльщиков и немцев и Петровых судей». Во время восстания тысячи и тысячи отдали свои жизни в борьбе за «старую веру и дом Пресвятой Богородицы» и за всю чернь. Восстание было ликвидировано только к осени 1708 года. Часть восставших, не желая подчиниться царю-отступнику, вместе с атаманом Некрасовым (около 2.000 чел.) ушла в Турцию. Как и следовало ожидать, особенно сильное сопротивление предпринятой Петром революционной ломке основ русской национальной жизни, оказали старообрядцы.

Возникает небывалое до тех пор еще в мировой истории событие, народ начинает бороться с царем как с Антихристом. В то время, когда широкие массы народа начинают считать Петра Антихристом, Платонов считает «что роль Петра в проведении реформ была сознательна и влиятельна, разумна и компетентна».

В раскольническом сочинении «Собрание святого писания об Антихристе» давалась следующая оценка антинациональной деятельности Петра I:
«И той лжехристос нача превозноситися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча православных христиан, истребляя от земли память их, распространяя свою новую жидовскую веру и Церковь во всей России; в 1700 г. обнови по совершенноем своея злобы совершении, новолетие Янусовское и узаконив от оного вести исчисление, а в 1721 г. приях на себя титлу патриаршую, именовася Отцом Отечества и главой Церкви Российской и бысть самовластен, не имея никого в равенстве себе, восхитив на себя неточию царскую власть, но и святительскую и Божию, бысть самовластный пастырь, едина безглавная глава над всеми, противник Христов, Антихрист…

Якоже папа в Риме, тако и сей лжехристос нача гонити и льстити и искоренити остаток в России православные веры, и свои новые умыслы уставляя и новые законоположения полагая, по духовному и по гражданскому расположению, состави многие регламенты и разосла многие указы во всю Россию с великим угрешением о непременном исполнении онях, и устави Сенат и Синод и сам бысть над ними главою, судьей главнейшим; и тако нача той глаголемый Бог паче меры возвышатися. Той же Лжехристос сие содела от гордости живущего в нем духа, учини народное описание, исчисляя вся мужска пола и женска, старых и младенцев, и живых и мертвых, возвышался над ними и изыскуя всех дабы ни един мог сокрытися рук его и обладая их даньми великими не точию на живых, но и на мертвых таково тиранство учини – и с мертвых дани востребовав: сего и в давние времена бывшие мучители не творили. И тако той Лжехристос восхитив на себя царскую и святительскую власть и вступи на высочайшую степень патриаршескую, яко свидетельствует о том изданная им книга «Духовный Регламент» лист 3 в 9 пунктах: како для чего уничтожи патриаршество, дабы ему единому властвовать, не имея равна
себе, но, вместо того устави Синод».

«Означенное суждение, – пишет проф. Зызыкин, – исходившее из толщ народных, показывает, что превращение православного царя в главу Церкви не прошло без народного протеста, и чуткой народной совести претил царепапизм, как явление. порожденное не православием, а языческой культурой дохристианского Рима, и усугубленный протестантским пониманием объема светской власти в церковных делах. Сочинения Феофана, наталкивавшие на сомнения в мощах, в святых, в иконах, и вызванные этим духом мероприятия по свидетельствованию мощей, житий святых, чудес, акафистов, запрещение строить Церкви без разрешения Синода, закрытие часовен, запрещение ходить по домам с иконами — тяжело действовало на религиозные чувства народа. Главными виновниками народ почитал Феофана и Феодосия, этого «апостола лютеранства», по выражению Царевича Алексея Петровича». (Зызыкин. Патриарх Никон.)

В проповеди своей 12 марта 1713 г. в день имении Царевича Алексея Петровича, Стефан Яворский резко осуждал реформу церковного управления на протестантский манер:

«Того ради не удивляйся, что многомятежная Россия наша доселе в кровных бурях волнуется; не удивляйся, что по толикам смятениям доселе не имамы превожделенного мира. Мир есть сокровище неоцененное, но тии только сим сокровищем богатятся, которые любят Господний закон; а кто закон Божий разоряет, оттого мир далече отстоит. Где правда, там и мир. Море, свирепое море – человече законопреступный, почто ломаеши, сокрушаеши раззоряеши берега? Берег есть закон Божий, берег есть во еже — не прелюбы сотвори, не вожделети жены ближнего, не оставити жены своея; берег есть воеже хранити благочестие, посты, а наипаче четыредесятницу; берег есть почитание иконы. Христос гласит в Евангелии: «Аще кто Церковь прослушает, буди тебе яко язычник и мытарь»».

А в проповеди, произнесенной в 1710 году, Яворский говорил: «Сияла Россия, мати наша, прежними времены благочестиям, светла аки столб непоколебимый в вере православной утверждена. Ныне же что? усомневаюся о твердости твоей, столпе непреклонный, егда тя вижду ветрами противными отовюда обуреваема».

«В результате раскола, «в атмосфере поднятой им гражданско-религиозной войны («стрелецких бунтов»), – по словам русского западника Федотова, – воспитывался великий Отступник, сорвавший Россию с ее круговой орбиты, чтобы кометой швырнуть в пространство». (Г. Федотов. «Новый град». Трагедия интеллигенции.)

Г. Федотов ведет родословную интеллигенции от Петра, он пишет, что: «По-настоящему, как широкое общественное течение, интеллигенция рождается с Петром…» И признав это, он имеет мужество признать то, что обычно не признают русские западники, что «Сейчас мы с ужасом и отвращением думаем о том сплошном; кощунстве и надругательстве, каким преломилась в жизни Петровская реформа. Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы и независимости. Епископские кафедры раздаются протестанствующим царедворцам, веселым эпикурейцам и блюдолизам. К надругательству над церковью и бытом прибавьте надругательство над русским языком, который на полстолетия превращается в безобразный жаргон. Опозорена святая Москва, ее церкви и дворцы могут разрушаться, пока чухонская деревушка обстраивается немецкими палатами и церквами никому неизвестных угодников, политическими аллегориями новой Империи…»

И дальше Г. Федотов заявляет то, о чем в наши дни хранят уже совершенно гробовое молчание русские европейцы – поклонники Петра и ненавистники большевиков. «…Не будет преувеличением сказать, что весь духовный опыт денационализации России, предпринятый Лениным, бледнеет перед делом Петра. Далеко щенкам до льва. И провалившаяся у них «живая» церковь блестяща удалась у их предшественника, который сумел на два столетия обезвредить национальные силы православия».

Всешутейший собор и его кощунства

На Церковном Соборе 1667 года было сформулировано следующее понимание духовной и царской власти: «Да будет признано заключение, что Царь имеет преимущество в делах гражданских, а Патриарх в делах Церковных, дабы таким образом сохранилась целою и непоколебимою стройность церковного учреждения». Этот взгляд находился в силе до 1700 года, до начала церковной реформы, проведенной Петром I, когда он осуществил идею европейского протестантизма.

Прежде чем провести эту реформу, сын Тишайшего царя прошел длительный путь отталкивания от православия. «На Кокуе началось, – как вспоминает князь Куракин: – дебошство, пьянство так велико, что невозможно описать». В этой обстановке зародился и вырос «Всешутейший Собор, – пишет Иванов, – с неусыпной обителью шутов и дураков. Друзья протестанты во главе с Лефортом настраивают Петра против православия. Пётр охладевает к своей религии, «все симпатии переносит к протестантам»».

«Всешутейший Собор имел весьма сложную организацию и, конечно, был создан не русской головой». (Иванов. От Петра наших дней.)

«На этой почве безудержного разгула, – указывает С. Платонов, – вырос и знаменитый «всешутейший собор» с «неусыпаемой обителью» шутов и дураков. Если последняя «обитель» отражала в себе старый туземный обычай держать шутов и ими забавляться, то «собор мог сложиться в форме грубой пародии сначала на «католицкую» иерархию, а потом, по мере увеличения затеи и на православное архиерейство, – только в обстановке, разноверного, в большинстве протестантского и вольномысленного общества немецкой слободы. «Всешутейший собор» был попыткой организовать ритуал пьяных оргий в виде
мистерий Бахуса. Пьяницы составляли правильную коллегию, служившую Бахусу под главенством «Патриарха» и состоявшую из разных священных чинов до «дьяконов… включительно». «Имея резиденцию в Пресбурге (почему патриарх и назывался Пресбургским), собор действовал там и в слободе, а иногда выскакивал и на московские улицы, к великому соблазну православного народа». (С. Платонов. Петр Великий.)

«…Борясь с Патриаршеством, – указывает М Зызыкин, – которое по своему государственному положению было олицетворением тех церковных идеалов, которые призвано было иметь и само государство по теории симфонии, Пётр принужден был озаботиться в этой борьбе с церковными идеалами жизни житейским и теоретическим дискредитированием того, кто своим саном и положением в государстве был носителем их для членов Церкви и для членов государства, то – есть с Патриархом».

С целью дискредитирования Патриарха и вообще церковных властей, по свидетельству Скворцова, автора исследования «Патриарх Андриан», – «Петром был создан «всешутейший», сумасброднейший и всепьянейший собор» князя Иоаникиты, Патриарха Пресбургского, Яузского и всего Кокуя.

При патриархе Пресбургском находилось 12 кардиналов, епископов и архимандритов, составленных из числа самых больших пьянчуг и безобразников Москвы и Кокуя – Московской иностранной слободы»». Все эти лица носили с одобрения Петра прозвища, которые, по словам историка Ключевского, «никогда не смогут появиться в печати».
Ларец для хранения бокалов являлся копией переплета Евангелия. «Одним словом, – пишет Ключевский, – это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему – путь к венцу мученическому». (К. Ключевский. Курс русской истории.)

По свидетельству современников Петра Первого: – эта «игра» пьяных самодуров в боярских дворах была такая «трудная, что многие к тем дням приготовлялись как к смерти»; «сие славление (праздники) многим было бесчестное и к наказанию от шуток не малому; многие от дураков были биваны, облиты и обруганы». (С. Платонов. Пётр Великий.)

Вот как описывает в своем «Дневнике» Корб, секретарь посольства австрийского императора Леопольда, знаменитый «Всешутейший Собор» Петра Первого. Дело было в Москве, в 1699 году, во время страшного розыска и казни стрельцов, когда Пётр, по словам Пушкина, был «по колена в крови».

«Февраль 21. – Особа, играющая роль Патриарха, со всей труппой своего шутовского духовенства праздновала торжественное посвящение богу Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта. Шествие, назначенное по случаю этого обряда, выступило из дома полковника Лимы. Патриарха весьма приличное облачение возводило в сан Первосвященника: митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой любовные желания; Амур и Венерой украшали посох, чтобы показать какой паствы был сей пастырь. За ним следовала толпа прочих лиц, изображавших вакханалию: одни несли большие кружки, наполненные вином, другие — сосуды с медом, иные — фляги с пивом, с водкой, последним даром в честь Сына Земли. И как, по причине зимнего времени, они не могли обвить свои головы лаврами, то несли жертвенные сосуды, наполненные табаком, высушенным в воздухе, и, закурив его, ходили по всем закоулкам дворца, выпуская из дымящегося рта самые приятные для Вакха благоухания и приличнейший фимиам…»

Чем этот антирелигиозный маскарад, проводимый царем Петром лучше таких же дурацких религиозных карнавалов, устраиваемых в религиозные праздники комсомольцами, наряжавшихся, как и Пётр, патриархами и священниками. Не есть ли эти комсомольские карнавалы простое подражание всешутейшему собору Петра, почитаемого большевиками ревнителем западной культуры. То, что Пётр попирал народные традиция во имя будущего блага народа – не есть оправдание. Тогда надо оправдывать и большевиков, которые уверяют, что они тоже надругались над всем, что дорого сердцу народа во имя прекрасного будущего.

«Сам Пётр был протодьяконом в этом соборе. У собора были свои молитвы и песнопения, свои облачения и т.д. Бывало, что на первой неделе поста, когда богобоязненные москвичи посвящали все время постам и молитвам, «всепьянейший собор» Петра в назидание верующих устраивал шуточную покаянную процессию» «Его всешутейшество» выезжал окруженный своими сподручниками в вывороченных полушубках на ослах, волах или в санях, запряженных свиньями, козлами и медведями. Такое подражание церковному богослужению в глазах народа было богохульством и поруганием веры». (С. Мельгунов, Прошлое старообрядцев.)

Об уставе этого всешутейшего собора даже составитель биографии Петра Первого В. Мавродин, изданной советским издательством «Молодая Гвардия», отзывается =\\\\\\\\к: «Придет время, когда Пётр, как мы увидим, старательно выработает другой устав, устав «Всешутейшего и сверхпьянейшего собора», который даже с точки зрения самых отъявленных вольнодумцев XVIII века явится олицетворением богохульства».

Во время свадьбы учителя Петра 84-летнего Зотова, наряженные в маски собутыльники Петра сопровождали Зотова с женой «в главную церковь, где венчал их столетний священник. Перед этим последним, потерявшим уже зрение и память и еле стоявшим с очками на носу, держали две свечи, и в уши кричали ему, какие он должен читать молитвы перед брачною парою». (Записки Вебера.)

Выборы нового патриарха всешутейшего собора в 1718 году были кощунственной пародией на церковный чин избрания патриарха всея Руси.

«Бахус, – пишет историк Шмурло, – несомый монахами, напоминал образ, предшествуемый патриарху на выходе; речь князя-кесаря напоминала речь, которую Московские цари обыкновенно произносили при избрании Патриархов». (Е. Шмурло. История России.)

«Наконец, – утверждает Иванов, – это не было временным явлением, вызванным к жизни каким-нибудь обстоятельством, нет это было постоянным убеждением Петра и признанием его необходимости. Яростные нападки на Церковь и глумление над обрядами Православной Церкви, доходившие до открытого кощунства, Пётр сохранил до самой смерти». (В. Ф. Иванов. От Петра I до наших дней.)

В самые кровавые дни своей жизни, во время казней стрельцов, во время казней по делу о мнимом заговоре царевича Алексея, Пётр всегда устраивал кощунственные игрища Всешутейшего Собора. Только кончились изуверские казни мнимых соучастников царевича Алексея, как в Преображенском селе было устроено торжество по случаю облачения нового Папы Всешутейшего Собора Петра Бутурлина в ризы и митру по образу патриарших. На этом кощунственном сборище присутствовал и местоблюститель Патриаршего Престола Феофан Прокопович. Присутствовал он часто и на других сборищах Всешутейшего Собора. И в этой непристойной, кощунственной обстановке обсуждал с Петром проекты замены патриаршества Синодом.

Петр любил уродовать все. Когда умер карлик Петра I «Нарочитая Монстра», за гробом шли самые ужасные уроды, которых удалось собрать. Похороны карлика Петр, как и все, что делал, превратил в кощунство и издевательство. Издевался над живыми, издевался над прахом Милославского, издевался над трупом своего «Нарочитого Монстры».

Великана-Гренадера, в детской распашонке вели на помочах два карлика. Шесть ручных медведей везли в тележке спеленатого как младенца крошечного карлика. В конце процессии шел Пётр и бил в барабан. Ни жизнь, ни смерть, ничто не было свято для Петра, который сам в нравственном смысле был ничем иным, как «нарочитым монстрой».

Даже советский историк В. Мавродин в своей биографии Петра Первого признается, что «Собор, имевший своим центром Пресбург, «потешную фортецию» (крепость) на Яузе, кутил и гулял и по слободе, и по Москве, вызывая подчас не столько смех, сколько страх и негодование богомольной столицы.

Во время этих шествий из дома в дом, маскарадов, святок, в которых нередко принимало участие несколько сот пьяных людей, «игра» была такая «трудная, что многие к тем дням подготовлялись, как бы к смерти», а многим она стоила здоровья и даже жизни.

И вполне естественно, что боярская Москва с замиранием сердца следила за своим царем: вернет ли ему Бог рассудок, пойдет ли он по пути отца и деда или навсегда собьется с дороги. И куда повернет этот «пьянчужка-царь», «царь Кокуйский» святорусскую землю и матушку Москву, кто знает». (Мавродин. Петр I.)

В «Истории русского театра» Н. Евреинова, изданной недавно Чеховским издательством, мы читаем: «Не только в самом театре – понимая «театр» в популярном смысле этого
слова, – но и во всевозможных обрядах-пародиях на театрализацию, для которой, Пётр не жалел ни времени, ни денег, легко заметить ту же политико-преобразовательную тенденцию, неуклонно проводимую этим царем почти во всех областях государственного правления.

Насаждая всюду европейское просвещение, Пётр I боролся, путем этих театральных пародий, как со старинными обрядами языческого происхождения, так и с обрядами чисто церковными, получившими верховное благословение Патриарха» (подчеркнуто мною. – Б. Б.).

Плохо это или хорошо, когда царь борется с помощью кощунственных пародий с церковными обрядами, одобренными Патриархом, – это господина Евреинова мало интересует, он отмечает только, что эта борьба была «особенно интенсивна» «и потому на редкость красочно-театральна» (в «аттракционных целях»). «Видя в консервативной церковной власти очаг сопротивления. его реформам, – равнодушно повествует Н. Евреинов, Петр «был принужден к «субординации» непослушной ему церкви всякими мерами, кончая провозглашением самого себя главою православной Церкви и упразднением патриаршества. Отсюда становится понятным, «Всешутейший всепьянейший Собор», периодическому ритуалу которого Пётр придал столь соблазнительно-сатирическую форму и для которого не пожалел времени на подробную театральную разработку деталей».

Несмотря на свое восхищение «на редкость красочно-театральной постановкой сборищ членов «всешутейшего собора», Н. Евреинов все-таки признает, что «если бы при театральных пародиях подобного рода присутствовали только члены «всешутейшего собора», можно было бы не придавать им большого значения; мало ли как коротают время великие мира сего! Но на эти безжалостно-сатирические пародии были допускаемы и
посторонние зрители и притом в таком количестве, какое позволяет говорить о «народе», как о массовом свидетеле всех этих издевательств – театральных потех». «Это-то и требовалось зачинателю подобного рода театральных пародий. Смех убивает – знал этот большой юморист, смех изничтожает, в глазах других, то чему они поклоняются. А предметом этих театральных пародий служило как раз то, что, по мнению Петра, подлежало изничтожению».

В революционной деятельности Петра было много надуманного, лишнего. Лишней и абсолютно вредной была та сторона его деятельности, которую известный театральный деятель Н. Евреинов в своей «Истории русского театра» называет «театрализацией жизни». Будучи западником Н. Евреинов, конечно, восхищается и этой стороной деятельности царя-революционера. «Эта задача великой театрализации жизни, – пишет он, – была разрешена Петром с успехом, неслыханным в истории венценосных реформаций. Но на этой задаче, по-видимому, слишком истощился сценический гений Петра!»

Какую же задачу поставил Пётр в области «театрализации жизни?» На этот вопрос Н. Евреинов отвечает так: «Монарх, самолично испытавший заграницей соблазн театрального ряжения, восхотел этого ряжения для всей Руси православной». Эта дикая затея не вызывает у Н. Евреинова никакого возмущения, а наоборот, даже сожаление. «На переряжение и передекорирование Азиатской Руси, – пишет он, – ушло так много энергии, затрачено было так много средств, обращено, наконец, столько внимания, что на театр в узком смысле слова, гениальному режиссеру жизни, выражаясь вульгарно, просто «не хватало пороху». О том, что на создание русского театра у Петра не хватало пороху, об этом Н. Евреинов сожалеет, а о том, что он всю Россию заставил играть трагический фарс, за это Н. Евреинов называет Петра «Гениальным режиссером жизни»».

Русские европейцы всегда извиняются за вульгарные обороты речи, и никогда за вульгарный стиль мышления.

Пётр I и масоны

Первые масонские ложи возникли в России после возвращения Петра из Европы. С масонами встречался и сам Пётр и Б. П. Шереметьев.

«На Мальте, – сообщает Иванов, – Шереметеву была сделана самая торжественная встреча. Он участвовал на большом празднике Мальтийского ордена в память Иоанна Предтечи. Ему там давали торжественный банкет. Гранд-магистр возложил на него драгоценный золотой с алмазами крест» (Иванов. От Петра I до наших дней).

По возвращении в Москву 10 февраля 1699 года Шереметев представился царю, на банкете у Лефорта, убравшись в немецкое платье и имея на себе мальтийский крест. От царя он получил «милость превысокую». Царь поздравил его с Мальтийской Кавалерией, позволил ему всегда носить на себе этот крест, и затем состоялся указ, чтобы Шереметев писался в своих титулах «Мальтийским Свидетельствованным Кавалером». (Когда Б. П. Шереметев шел за гробом Лефорта в одеянии мальтийского рыцаря, русские, по свидетельству иностранца Корбе, спрашивали: «Не посол ли это от Мальтийского ордена».)

«В России свет масонства, – пишет Т. Соколовская, – проник по преданию при Петре Великом: документальные же данные относятся к 1731 году». (Т. Соколовская. Русское масонство и его значение в истории общественного развития.)

Известный Пыпин в своем исследовании «Русское масонство» пишет, что «масонство в Россию, по преданию, ввел сам Петр, он будто был привлечен в масонство самим Кристофором Вреном (или Реном), знаменитым основателем английского масонства; первая ложа существовала в России еще в конце XVII ст. Мастером стула был в ней Лефорт, первым надзирателем Гордон, а вторым сам Петр. По другому рассказу Петр вывез из своего путешествия (второго 1717 г.) масонский статут и на его основании приказал открыть или даже сам открыл ложу в Кронштадте».

Вот почему, может быть, имя Петра пользовалось таким почитанием в русских масонских ложах, существовавших в 18 веке. Вот почему они распевали на своих сборищах «Песнь Петру Великому», написанную Державиным.

«В одной рукописи Публичной Библиотеки, – сообщает Вернадский в своей книге «Масонство в царствование Екатерины II», – рассказывается, что Пётр принят в Шотландскую степень св. Андрея»». «Его письменное обязательство существовало в прошлом веке в той же ложе, где он принят и многие оное читали».

По указанию того же Вернадского «среди рукописей масона Ленского есть обрывок серой бумаги, на котором записано такое известие: «Император Пётр I и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры»».

В.В. Назаревский в своей книге «Из истории Москвы» сообщает, – «в находящейся в Москве Сухаревой Башне, по сохранившемуся преданию происходят тайные заседания какого-то «Нептуновского общества»». Председательствовал на этих тайных заседаниях друг Петра Первого масон Лефорт. Петр был первым надзирателем Нептуновского общества, а архиепископ Феофан Прокопович оратором этого общества. Первый адмирал флота Апраксин, а также Брюс, Фергюссон (фармазон), князь Черкасский, Голицын, Меньшиков, Шереметев и другие высокопоставленные лица были членами этого общества, похожего на масонское.

История и предания скрыли от нас происхождение и цель этого тайного общества, но среди москвичей еще долгое время спустя ходили слухи, что в Сухаревой Башне хранилась в тайне черная книга, которая была замурована в стену, заколочена алтынными гвоздями и которую охраняли двенадцать нечистых духов.

Доказать сейчас документально, что Нептуново общество было масонским, и сам Пётр был масоном, конечно, трудно. Но то, что он стал в значительной степени жертвой деятельности масонов, которые внушили ему мысль о необходимости превращения России в Европу, – это несомненно. С масонами Пётр общался в немецкой слободе, встречался со многими масонами он и во время своих заграничных путешествий.

Крайний космополитизм Петра – вероятно, плоды внушений со стороны масонов, встречавшихся в разное время с Петром.

«Пётр I, – пишет Иванов, – стал жертвой и орудием страшной разрушительной силы, потому что не знал истинной сущности братства вольных каменщиков. Он встретился с масонством, когда оно еще только начало проявлять себя в общественном движении и не обнаружило своего подлинного лица.

Масонство – двуликий Янус: с одной стороны, братство, любовь, благотворительность и благо народа; с другой, атеизм и космополитизм, деспотизм и насилие».

Вся программа, сначала масонской по своему духу, а затем западнической «прогрессивной», либеральной и революционной интеллигенции во всех своих чертах была сконструирована уже Петром и его идейными вдохновителями иностранцами, протестантами и масонами. «Эта программа – указывает Иванов, – сводилась к следующему: «забвение или открытая ненависть к прошлому. Взгляд на православие и борьба с ним, как силой реакционной и враждебной прогрессу.

Борьба за отделение Церкви от государства, с церковным авторитетом, духовенством и монашеством, гонение православной Церкви. Национальное безразличие, рабское преклонение перед всем иностранным и инославным и сатанинская ненависть к националистам и патриотам, как «бородачам» и «черносотенцам»».

Поход против самодержавия, за его ограничение или свержение. Взгляд на народ, как на средство для достижения своих целей. Любовь не к отечеству, а к человечеству и стремление стать гражданами вселенной. С Петра не остается никаких связей с прошлым. Правящий класс и интеллигенция перестают быть хранителями быта. Бытовое исповедничество заменяется западноевропейским мировоззрением. Русские образованные классы очутились как бы в положении «не помнящих родства», а интеллигенция сделалась «»наростом» на русской нации».

В главе «Эпоха Петра явилась колыбелью масонства и передовой интеллигенции», Иванов указывает:

«Властители дум» русского общества получили свои познания от масонской премудрости…

Под знаменами пятиконечной звезды прошли: Артамон Матвеев, князь В. В. Голицын, «Птенцы гнезда Петрова», Прокопович, Посошков, Татищев, Кантемир, кн. Щербатов, Сумароков, Новиков, Радищев, Грибоедов, декабристы, Герцен, Бакунин, Нечаев, либералы, радикалы, социалисты, Ленин.

…В течение двух столетий передовая интеллигенция шла под знаменем мятежа против божеских и человеческих установлений. Они шли от рационализма к пантеизму и закончили атеизмом и построением Вавилонской башни.

Коллегии, Верховный тайный совет, Конституция кн. Димитрия Голицына, проекты кн. Никиты Панина, наконец Екатерины П, конституция гр. Строганова, план гр. Сперанского, «Правда» Пестеля, планы декабристов, утопические мечты Петрашевцев, анархизм Бакунина, – гимны мировому социальному перевороту Герцена, поножовщина Нечаева и «Грабь награбленное» Ильича – все это этапы борьбы за представительную монархию, демократию, социализм и коммунизм, уничтожение православного русского царства, и, говоря словами В. А. Жуковского «возвышение в достоинство совершенно свободного скотства».

…Россию и народ привела к гибели воспитанная масонством либерально-радикально-социалистическая интеллигенция.

История русской революции – есть история передовой, либерально-радикально-социалистической интеллигенции.

История либерально-радикально-социалистической интеллигенции есть по существу история масонства.

В результате, вместо единого прежде народа, одинаково верившего, одинаково думавшего, имевшего одинаковые обычаи, возникло как бы два отдельных народа. Верхи стали европейцами, весь народ остался русским по своим верованиям, миросозерцанию и обычаям. В результате Петровской революции высшие европеизированные круги русского общества стали каким-то особым народиком внутри русского общества.

«Это, – писал Ф. Достоевский, – теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность. И вот, оказывается теперь даже и с желанием своей собственной веры». (Достоевский. Дневник Писателя за 1876 год.)

Таков был трагический результат попытки Петра сделать Россию Европой.

Безудержное чужебесие высших кругов, как и предсказывал Юрий Крижанич, не прошло для России даром. Спустя два столетия оно привело к новому разгрому русской государственности.

Реформы Петра, как и церковные реформы, которые проводил Никон, были, конечно, нужны. Но проводить их надо было не так, как проводили их Пётр Великий и Никон. В том же виде, как они были проведены, реформы приняли характер насильственных революций и несомненно принесли больше вреда, чем пользы.

Страницы ( 3 из 8 ): « Предыдущая12 3 45678Следующая »

Заметки на полях

Витрина

Кни­ги иеро­мо­на­ха Ро­ма­на