МЕНЮ

Ветрово

Сайт, посвященный творчеству иеромонаха Романа

Помощь сайту

Истоки ненависти Петра I ко всему русскому

После своего восшествия на престол, Пётр сближается с шотландцем Патриком Гордоном, ярым католиком, находившимся в постоянных сношениях с иезуитами. Гордон ненавидел Россию, как и все католики и иезуиты. Он мечтал вернуться в Шотландию. Жил Гордон в Москве только преследуя английские политические цели.

Ключевский не прав, называя Патрика Гордона «нанятой саблей». Патрик Гордон не раз вызывался английским королем Карлом II и Яковом II в Англию для докладов о своей политической деятельности в Москве и для получения дальнейших указаний о том, как ему надлежит действовать.

Патрик Гордон действовал по двум линиям, и как англичанин и как масон.

«Встречи Петра, – пишет В. Ф. Иванов, автор книги «От Петра до наших дней», — не могли не оставить известных следов и не оказать на Петра влияния. Не без основания историки масонства указывают, что Гордон и Пётр принадлежали к одной масонской ложе, при чем Гордон был первым надзирателем, а Пётр – вторым». (В. Ф. Иванов. От Петра I до наших дней. (Масонство и русская интеллигенция).

В 1690 году Пётр сблизился с швейцарцем Лефортом, влияние которого на Петра было исключительно огромным. Пётр попал в полную духовную кабалу к Лефорту и Патрику Гордону. Они стали для него непререкаемыми духовными авторитетами в то время, как авторитет всех русских государственных деятелей и Патриарха, окончательно померк в его глазах.

«Думают, что Лефорт, доказывая царю превосходство западноевропейской культуры, развил в нем слишком пренебрежительное отношение ко всему родному. Но и без Лефорта, по своей страстности, Пётр мог воспитать в себе это пренебрежение», – указывает С. Платонов. (С. Платонов. Лекции.)

Тут и думать нечего, и Лефорт, и Патрик Гордон, и другие обитатели Кокуя также презиравшие и ненавидевшие тогдашнюю Московию, как современную Россию современные европейцы и американцы, конечно, сделали все, чтобы внушить будущему царю презрение и ненависть не только к национальной религии, историческим традициям, но и ненависть к самому русскому народу. И они достигли больших успехов в поставленной себе цели.

Кокуй, немецкая слобода под Москвой, в которой стал дневать и ночевать Пётр, «оказала на него большое влияние, – указывает С. Платонов, – он увлекся новыми для него (формами и отношениями, отбросил этикет, которым была окружена личность Государя, щеголял в «немецком» платье, танцевал «немецкие» танцы, шумно пировал в «немецких» домах. Он даже присутствовал на католическом богослужении в слободе, что, по древнерусским понятиям, было для него вовсе неприлично». (С. Платонов. Лекции.)

Пётр вел в Кокуе образ жизни, с точки зрения московских традиций совершенно недостойный царя. Чинную жизнь в Московских дворцах Пётр сменил на безобразничание в обществе сомнительных иностранцев в кабаках и веселых домах Кокуя. Поведение Петра в Кокуе и в Преображенском дворце, в который он переехал из ненавистного Кремля, ничем не напоминает нравственную, наполненную духовными интересами жизнь его отца.

В доме Лефорта, по словам современника Петра Куракина, – «началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать».

Подобное поведение царя шло вразрез с представлениями москвичей о том, как должен вести себя православный царь. У москвичей был жив в памяти благородный образ отца его, его благочестие, его величавый истинно царский стиль жизни.

В народе, естественно, возникает недовольство поведением молодого царя. Да и как не возмущаться странным и неприличным поведением молодого царя. И. Солоневич метко сравнивает поведение Петра с поведением гимназиста, сжегшего свои книги и с наглым озорством показывающего всем взрослым кукиш: «Накося – выкусите».

Даже в изданной в 1948 году советским издательством «Молодая Гвардия», биографии Петра, историк В. Мавродин и тот признает, что Пётр ненавидел все русское.

«Но близость Петра к «Кокую», это «фамилиарите», – пишет он, – с пестрым населением немецкой слободы имели и отрицательную сторону».

В своем, еще незрелом уме Петр путал бородатых стрельцов и церемониал кремлевских покоев, обычаи царского двора и его благолепие, то есть все, что как бы олицетворяло собой порядки, породившие и страшное 15 мая 1682 года и ненавистную Софию и ее «ближних бояр», со всеми сложным и многообразным укладом русской национальной жизни. Возненавидев стрельцов и бояр, он возненавидел и среду, их породившую, и обстановку, их окружавшую. Увидев язвы на теле Московского государства, обратив внимание на бесчисленные недостатки (положим не на такие уж бесчисленные. – Б. Б.) русской действительности, он начал отворачиваться от нее. Раздраженный Москвой, он повернулся лицом к иноземному Кокую, подчас слишком опрометчиво решая спор запада и Руси в пользу первого, слишком неразборчиво заимствуя у Запада на ряду с полезным, ненужное для Руси». (В. Мавродин. Пётр I.)

В Кокуе, к ужасу всех москвичей, русский царь завел себе любовницу немку, дочь винного торговца, Анну Монс… Как стали относиться москвичи после всего этого к молодому царю, сыну Тишайшего царя? На этот вопрос С. Платонов дает следующий ответ:

«…Дружба Петра с иноземцами, эксцентричность его поведения и забав, равнодушие и презрение к старым обычаям и этикету дворца, вызывали у многих москвичей
осуждение – в Петре видели большого греховодника». (С. Платонов. Лекции.)

И надо сказать, москвичи имели право так думать.

Немецкие кафтаны, пьянство с иностранцами, дикие выходки, все это москвичи расценивали как ребячью блажь. Надеялись, что когда юный царь женится – то он остепенится. Но и женитьба не положила конец недостойному поведению царя. Как мы увидим дальше, Петр заимствовал в Кокуе, а позже в Европе, главным образом ненужное для России, а то, что он заимствовал полезного, благодаря насильственным и жестоким мерам, он тоже превращал только во вредное для России и русского народа.

«Ненависть к Москве, – законно утверждает И. Солоневич в «Народной Монархии», – и ко всему тому, что связано с Москвой, которая проходит через всю «реформаторскую» деятельность. Петра, дал, конечно, Кокуй. И Кокуй же дал ответ на вопрос о дальнейших путях. Дальнейшие пути вели на Запад, а Кокуй был его форпостом в варварской Москве. Нет Бога кроме Запада и Кокуй пророк Его. Именно от Кокуя технические реформы Москвы наполнились иным эмоциональным содержанием: Москву не стоило улучшать – Москву надо было послать ко всем чертям со всем тем, что в ней находилось, с традициями, с бородами, с банями, с Кремлем и с прочим.»

Юность, проведенная среди иностранного сброда в Кокуе привела к тому, что в Петре Первом, по характеристике Ключевского «вырастал правитель без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элементарных политических понятий и общественных сдержек».

Пётр Первый, как мы видим из характеристики основных черт его личности Ключевским, не мог иметь и не имел стройного миросозерцания. А люди, не имеющие определенного миросозерцания, легко подпадают под влияние других людей, которых они признают для себя авторитетами. Такими авторитетами для Петра, как мы видим, били Патрик Гордон и Лефорт, влияние которого на Петра, как признают все современники, было исключительно.

Пётр не самостоятельно дошел до идеи послать все московское к черту и переделать Россию в Европу. Он только слепо следовал тем планам, которые внушили ему Патрик Гордон и Лефорт до поездки заграницу и различные европейские политические деятели, с которыми он встречался в Европе.

Политические деятели Запада, поддерживая намерения Петра насаждать на Руси европейскую культуру, поступали так, конечно, не из бескорыстного желания превратить Россию в культурное государство. Они, конечно, понимали, что культурная Россия стала бы еще более опасна для Европы. Они были заинтересованы в том, чтобы Пётр проникся ненавистью к русским традициям и культуре. Понимали они и то, что попытки Петра насильственно превратить Россию в Европу обречены заранее на неудачу и что кроме ослабления России они ничего не дадут. Но это то именно и нужно было иностранцам. Поэтому то они и старались утвердить Петра в намерении проводить реформы как можно
быстрее и самым решительным образом.

В книге В. Иванова «От Петра до наших дней» мы читаем: «Передовой ум Петра, безудержно восхваляется в сочинении Франсиса Ли, расточаются похвалы намерению Петра произвести реформы. В Торнской гимназии во время диспута утверждалось, что русские до сих пор жили во мраке невежества и что Петру суждено развить в Московии науку и искусство». «Уже в Митаве Пётр раскрыл свое инкогнито и, – как пишет историк Валишевский, – поразил гостей насмешками над нравами, предрассудками, варварскими законами своей родины».

«Интересно проследить, – пишет В. Ф. Иванов, – первое заграничное путешествие Петра: а) Идея поездки дается Лефортом, кальвинистом и пламенным поклонником Вильгельма III, б) относительно маршрута идет переписка с Витзеном, который поджидает посольство в Амстердаме, в) Лейбниц принимает самое горячее участие во всех событиях поездки и старается создать европейское общественное мнение в пользу будущего реформатора России, г) конечная цель поездки — свидание с масонским королем Вильгельмом Ш Оранским и вероятно посвящение Петра в масонство». (В. Ф. Иванов. От Петра I до наших дней.)

Историк Православной Церкви А. Доброклонский, например, считает, что «протестантской идее о том, что Государь есть «глава религии», научили Петра протестанты. Как говорят, в Голландии Вильгельм Оранский советовал ему самому сделаться «главой религии», чтобы быть полным господином в своих владениях». (Доброклонский. Руководство по истории русской православной церкви.)

Петр дважды встречался с Вильгельмом III Оранским, который по мнению историка русского масонства В. Ф. Иванова вовлек Петра в масоны.

«Единственно реальное и ощутительное, что вынес Пётр из своей поездки в чужие края, — резюмирует Иванов, — это отрицательное отношение к православной религии и русскому народу. Сомнение и скептицизм в истинности своей веры, вынесенные им из общения с Немецкой слободой, окрепли во время заграничной поездки.

Пётр вернулся домой новым человеком. Старая Московская Русь стала для Петра враждебной стихией».

«…На далеком Западе, – пишет С. Платонов в книге «Пётр Великий», – слабели последние связи Петра с традиционным московским бытом; стрелецкий бунт порвал их совсем. Родина провожала Петра в его путешествие ропотом неодобрения, а встретила его возвращение прямым восстанием».

Пётр не понимал, что русский народ, являясь носителем особой, не европейской культуры имеет свое собственное понимание христианства и свою собственную государственную идею и свою собственную неповторимую историческую судьбу.

Этого же до сих пор не понимают русские интеллигенты типа Мельгунова, Г. Федотова. Рассуждения проф. Федотова чрезвычайно характерны для современных последышей западничества, которые всегда питали испуг перед мыслью о том, что русская культура таила в себе возможности самобытного политического, социального и культурного творчества, не такого, как западная Европа. Это все отголоски мнения Петра, что русские – животные, которых надобно сделать людьми, то есть европейцами.

Россия для Федотова — это не страна органической, самобытной культуры. Это страна, лишенная культуры мысли, бессловесная страна.

«…Понятно, – пишет Федотов, – почему ничего подобного русской интеллигенции не могло явиться на Западе – и ни в одной из стран органической культуры. Ее условие – отрыв. Некоторое подобие русской интеллигенции мы встречаем в наши дни в странах пробуждающегося Востока: в Индии, в Турции, в Китае. Однако, насколько мы можем судить, там нет ничего и отдаленно напоминающего по остроте наше собственное отступничество: нет презрения к своему быту, нет национального самоунижения – «мизопатрии». И это потому, что древние страны Востока были не только родиной великих религий и художественных культур, но и глубокой мысли. Они не «бессловесны», как древняя Русь. Им есть что противопоставить европейскому разуму, и они сами готовы начать его завоевание». (Г. Федотов. Новый град. Трагедия интеллигенции.)

Подобная постановка вопроса – типично интеллигентская постановка вопроса. Ни тяжелый трагический опыт русской интеллигенции, ни еще более трагический опыт реализации политических и социальных замыслов русской интеллигенции ничему не смог научить русских интеллигентов. А Г. Федотов – интеллигент чистой воды. Он, до сих пор, даже после успешного японского опыта не в силах понять, что можно было превосходно привить немецкую технику к русскому православному быту, как это и делали до Петра.

Техника Киевской Руси была не только не ниже, а даже выше современной ей европейской. Привить технику к Московскому православному быту это значит возвратить Московскую Русь на тот путь, по которому Киевская Русь шла до татарского нашествия.

Рассуждения Федотова – типичный интеллигентский абсурд. Нет, конечно, необходимости его оспаривать, хотя нелепость его ясна для всех, кто не построил историю Киевской и Московской Руси на интеллигентский образец и не превращал такое яркое, самобытное явление, как средневековая Русь – в пустое место, в котором Логос не был связан с разумом. (!?).

У какой Европы учился Пётр I

Пётр очаровался западными порядками, хотя очаровываться, собственно, было нечем. Нравственные и политические принципы современной Петру Европы были несравненно ниже нравственных и политических принципов Московской Руси.

«Миф о человеколюбивой, благоустроенной Европе и варварской Москве есть сознательная ложь, – пишет И. Солоневич в «Народной Монархии». – Бессознательной она быть не может: факты слишком элементарны, слишком общеизвестны и слишком уж бьют в глаза. Это жестокий для большинства русских историков, но совершенно верный вывод».

Положение Европы, в которую поехал учиться Пётр, во многих отношения было хуже, чем положение в Московской Руси. Историки интеллигентского толка слишком уж произвольно распределяют свет и тени, слишком уж живописуют варварство Московской Руси и процветание тогдашней Европы. В Англии только незадолго закончилась революция. Европа еще не залечила кровавых ран, нанесенных Тридцатилетней войной. Война прекратилась только вследствие того, что разоренное население Франции и бесчисленных немецких государств-карликов стало вымирать с голода. По всей Европе пылали костры инквизиции, на которых жгли еретиков и ведьм. Бельгия и Голландия также, как и все государства, были переполнены нищими, бродягами и разбойниками. В одном из германских городов все женщины были сожжены по обвинению в том, что они ведьмы.

Какова была законность в «просвещенной и культурной» Европе, показывает деятельность саксонского судьи Карпцофа. Он в одной только крошечной Саксонии ухитрился за, свою жизнь казнить 20.000 человек. В Италии и Испании, где свирепствовала инквизиция, дело было еще хуже. Нельзя забывать, что последний случай сожжения еретика произошел в 1826 году, сто двадцать пять лет после поездки Петра в гуманную и просвещенную Европу. Таковы были порядки в Европе, которая по словам Ключевского, воспитывалась «без кнута и застенка» и куда Пётр поехал учиться более лучшим порядкам, чем московские. И. Солоневич нисколько не искажает исторического прошлого, когда заявляет в «Народной Монархии»:

«Самого элементарнейшего знания европейских дел достаточно, чтобы сделать такой вывод: благоустроенной Европы, с ее благо-попечительным начальством Петр видеть не мог, и по той чрезвычайно простой причине, что такой Европы вообще и в природе не существовало». (Гендрик Ван Лин пишет в «Истории человечества»: «30 — летняя война,
которая возникла в 1618 году и закончилась знаменитым мирным договором в Вестфалии в 1648 году, была вполне естественным результатом того столетия, во время которого религиозная ненависть все увеличивалась и увеличивалась. Это была, как я уже сказал, ужасная война. Каждый воевал против каждого, и борьба закончилась только тогда, когда все партии в конец были истощены и не могли воевать больше. Во время меньшее, чем жизнь поколения, она обратила многие части страны в пустыню, в то время, как голодные крестьяне бились из-за трупа мертвой лошади с еще более голодными, чем они, волками. Пять шестых всех германских городов и деревень были разрушены. Палатинат в Западной Германии был разграблен 28 раз. И население 18-тимиллионного народа было низведено к 4-м».)

«Не нужно, конечно, думать, что в Москве допетровской эпохи был рай земной или, по крайней мере, манеры современного великосветского салона. Не забудем, что пытки, как метод допроса и не только обвиняемых, но даже и свидетелей, были в Европе отменены в среднем лет сто-полтораста тому назад».

Кровь и грязь были в Москве, но в Москве их было очень намного меньше. И Пётр, с той, поистине, петровской «чуткостью», которую ему либерально приписывает Ключевский – вот и привез в Москву стрелецкие казни, личное и собственноручное в них участие – до чего московские цари, даже и Грозный, никогда не опускались; привез Преображенский приказ, привез утроенную порцию смертной казни, привез тот террористический режим, на который так трогательно любят ссылаться большевики. А что он мог привезти другое?

В отношении быта Москве тоже нечему было особенно учиться. На Западе больше внимания уделяли постройке мостовых, Московская Русь больше уделяла внимания строительству бань. На Западе больше внимания уделяли красивым камзолам и туфлям с затейливыми пряжками, русские стремились к тому, чтобы под простыми кафтанами у них было чистое тело…

В царских палатах, в Боярской думе, в боярских домах, не ставили блюдец на стол, чтобы на них желающие могли давить вшей. В Версальских дворцах такие блюдца ставили. Пышно разодетые кавалеры и дамы отправляли свои естественные потребности в коридорах роскошного Версальского дворца. В палатах Московских царей такого не водилось.

Для того, чтобы не искажать исторической перспективы нельзя ни на одно мгновение забывать о том, что западный мир, куда прибыл Пётр I, был уже в значительной части безрелигиозный мир.

«Западный мир, куда прибыл Пётр I, был уже безрелигиозный мир и объевропеевшиеся русские, прибывшие с Петром Великим, стали агентами этой европеизации, не стремясь нисколько принимать форму западного христианства», – пишет знаменитый английский историк Арнольд Тойнби в своей книге «Мир и Запад».

Пётр учился уже у безрелигиозного Запада, разлагавшегося под влиянием всевозможных рационалистических и материалистических идей.

«Европеизацией, — правильно заключает И. Солоневич, — объясняются и петровские кощунственные выходки». Описывая их, историки никак не могут найти для них подходящей полочки. В Москве этого не бывало никогда. Откуда же Петр мог заимствовать и всепьянейший синод, и непристойные имитации Евангелия и креста, и все то, что с такою странной изобретательностью практиковал он с его выдвиженцами?

Историки снова плотно зажмуривают глаза. Выходит так, как будто вся эта хулиганская эпопея с неба свалилась, была, так сказать, личным капризом и личным изобретением Петра, который на выдумки был вообще горазд. И только Покровский в третьем томе своей достаточно похабной Истории России (довоенное издание), – скупо и мельком сообщая о «протестантских симпатиях Петра», намекает и на источники его вдохновения. Европа эпохи Петра вела лютеранскую борьбу против католицизма. И арсенал снарядов и экспонатов петровского антирелигиозного хулиганства был, попросту, заимствован из
лютеранской практики. Приличиями и чувством меры тогда особенно не стеснялись, и подхватив лютеранские методы издевки над католицизмом, Пётр только переменил адрес — вместо издевательств над католицизмом, стал издеваться над православием. Этот источник петровских забав наши историки не заметили вовсе.

Начало разгрома национальной Руси

Вернувшись из заграницы, Пётр не заезжает к жене, не останавливается во дворце, а едет прямо в дорогой своему сердцу Кокуй. Не правда ли, несколько странный поступок для русского царя.

На следующий день, во время торжественного приема в Преображенском, он уже сам начал резать боярские бороды и укорачивать боярские кафтаны. И после этого насаждения «европейской культуры» Пётр возобновил следствие о бунте стрельцов, хотя стрельцы были жестоко наказаны уже и перед его отправкой заграницу.

Главой Преображенского розыскного приказа был Федор Ромодановский. «Собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян во все
дни», – так характеризует один из современников этого палача. Своей невероятной жестокостью этот палач наводил ужас на всех.

«В Преображенском приказе начались ужасающие пытки стрельцов, – сообщает С. Платонов. – Перед окнами кельи насильно постриженной Софьи по приказу Петра было повешено несколько стрельцов. Всего же в Москве и в Преображенском было казнено далеко за тысячу человек». (С. Платонов. Лекции.) Ужасы, пережитые Москвой в осенние дни 1698 года историк С. Соловьев характеризует как время «террора». К ужасу Москвичей, они впервые увидели русского царя в роли жестокого палача.

«Пётр сам рубил головы стрельцам, – пишет С. Платонов, – и заставлял то же делать своих приближенных и придворных».

«По свидетельству современников, в Преображенском селе ежедневно курилось до 30 костров с угольями для поджаривания стрельцов. Сам царь с видимым удовольствием присутствовал при этих истязаниях». (Костомаров. Из русской истории в жизнеописаниях ее главнейших деятелей.)

«…17 сентября, в день именин царевны Софьи, в селе Преображенском, в 14 застенках начались пытки. Пытки отличались неслыханной жестокостью», – пишет С. Мельгунов в своей работе «Прошлое старообрядцев».

…30 сентября совершилась первая казнь в селе Преображенском. Пётр Великий собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам.

30 сентября было повешено у Покровских ворот 196 человек. 11 октября было казнено 144 человека, 12 октября – 205, 13 октября – 141.

«Сто девяносто пять стрельцов было повешено у ворот Новодевичьего монастыря и перед кельей царевны Софьи; трое из них, повешены подле самых окон, так что Софья могла легко достать до них рукой, держали в руках челобитные. Целых пять месяцев трупы не убирались с мест казни»…

17 октября Петр устроил в Преображенском новое издевательство над несчастными стрельцами.

«17 октября, – пишет историк Соловьев, – приближенные царя рубили головы стрельцам: князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын по неумению рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра, Алексаша (Меньшиков), хвалился, что обезглавил 20 человек».

Став сам к ужасу народа палачом, Пётр хотел, чтобы палачами стали и придворные. «Каждый боярин, – сообщает Соловьев, – должен был отсечь голову одного стрельца: 27 октября для этой цели привезли сразу 330 стрельцов, которые и были казнены неумелыми руками бояр, Пётр смотрел на зрелище, сидя в кресле, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками». Ходили слухи, что один из стрельцов, которого пытал Пётр, плюнул ему в лицо, крикнув: «Вот тебе, собачий сын, антихрист!»

«Петр самолично присутствовал при допросах и пытках стрельцов, когда скрипела дыба и свистели батоги, когда хрустели кости, рвали жилы и шипело мясо, прижигаемое каленым железом». (Мавродин. Петр I.) 30 сентября, когда был казнен 341 стрелец, Пётр был, вечером на пиру, устроенном Лефортом и по свидетельству автора одних мемуаров «оказывал себя вполне удовлетворенно и ко всем присутствующим весьма милостивым».

Многие из стрельцов были казнены по-новому, по-заморскому: их колесовали. Это была первая из «прогрессивных» реформ, примененная Петром по возвращении на родину.

«Ужасающий стрелецкий розыск, 1689 г. – пишет С. Платонов, – в третий раз поставил Петра пред тою враждебною ему средою, в которой на первом, наружном плане стояли стрельцы, а за ними придворные круги с Милославскими в центре и все вообще хулители Петра. В третий раз ликвидируя политическую смуту, Пётр проявил неимоверное озлобление против своих антагонистов.

…Наблюдавшие личную жизнь Петра в эти дни современники отмечают, что царь способен был приходить в чрезвычайное раздражение, даже в бешенство. В сентябре 1698 года, на пиру в известном нам доме Лефорта, Пётр рассердился на своих ближайших сотрудников и пришел в такое неистовство, что стал рубить своею шпагою окружающих без разбора, в кого попадал удар, и многих серьезно поранил. Его успел унять его любимец Алексашка Меньшиков. Но недели три спустя сам Алексашка был на балу до крови побит Петром по пустячному делу – за то, что танцевал, не сняв сабли. А еще через несколько дней на пиру у полковника Чамберса Пётр опрокинул Лефорта на землю и топтал ногами. Все это признаки чрезвычайного душевного возбуждения». (С. Платонов. Петр Великий.)

Так вел себя в области политической деятельности Пётр I, которого историк Ключевский характеризует как «исключительно счастливо сложенную фигуру» (?!).

«Ряд ошеломляющих событий 1698 года, — замечает Платонов, — страшно подействовал и на московское общество, и на самого Петра. В обществе слышался ропот на жестокости, на новшества Петра, на иностранцев, сбивших Петра с пути. На голос общественного неудовольствия Пётр отвечал репрессиями: он не уступал ни шагу на новом пути, без пощады рвал всякую связь с прошлым, жил сам и других заставлял жить по-новому». (С. Платонов. Лекции.)

Если согласиться с Ключевским и признать Петра «исключительно счастливо сложенной фигурой», то Ленина и Сталина надо тогда признать еще более «счастливо сложенными натурами». Еще более великими, чем Пётр, гениями святотатства и разрушения.

«Утро стрелецкой казни, – как верно замечает в своих очерках русского масонства, Иванов, – сменилось непроглядной ночью для русского народа».

Пётр – Антихрист – «Зверь, вышедший из бездны», – решил народ. Писатель Галицкий за то, что он назвал Петра Антихристом, был копчен на медленном огне, над костром.

Объявление войны Православной Церкви

Однажды в присутствии царицы Натальи Патриарх упрекнул Петра, сказав ему:
– Ты русский царь, а дома ходишь в иноземной одежде.

На это Пётр дерзко заявил:
– Чем заботиться о моих портных, думай лучше о делах церкви.

Еще когда была жива мать Петра, он уже сказал Патриарху, чтобы ни он, ни другие представители церкви не являлись на совещания по государственным делам.

«Уничтожается церемония в Неделю Ваий, в которой царь раньше участвовал лишь как первый сын Церкви, а не как главный ее распорядитель. Церемония эта с одной стороны возвышала перед народом сан Патриарха, а с другой стороны имела в виду упрочить и авторитет государственной власти Государя через участие его перед лицом всего народа в религиозной церемонии в качестве первого сына Церкви. До смерти матери и Пётр участвовал в этой церемонии, держа за повод осла, на котором сидел Патриарх Адриан, но между 1694 и 1696 г. этот обряд был отменен, как якобы унизительный для царской власти».

Прекратился обряд страшного суда перед великим постом, с прекращением церковного настроения в правящих сферах. Обряд пещного действия, иллюстрировавший ту истину, что над государственной властью стоят высшие законы Божий, прекратился, когда восхваление принципа перестало соответствовать действительности (IV, 514, прим, 7); была нарушена неприкосновенность церковной собственности, перешедшей сначала в управление государства, а потом и в его собственность. Обряд в неделю Ваий был оставлен в 1676 году для одного Патриарха и вовсе прекратился после смерти матери царя Наталии Кирилловны, последовавшей в 1694 году (Скворцов, Патриарх Адриан. Православный собеседник. 1912, I); – затем Патриарх был лишен Петром права печалования, которое существовало несколько веков.

«…Патриарх перестал быть официальным советником царя и исключен из царской Думы; но этого мало: было еще одно право Патриарха, которое служило проводником идеи правды в государственное строительство. Это – право печалования перед царем за опальных и обиженных, которое было публично посрамлено царем и в своем падении символизировало падение авторитета Патриарха». (Зызыкин. Патриарх Никон.) У Соловьева описана эта сцена последнего печалования в связи с стрелецким бунтом. «Делались страшные приготовления к казням, ставились виселицы по Белому и Земляному городам, у ворот под Новодевичьим монастырем и у 4-х съезжих изб возмутившихся полков. Патриарх вспомнил, что его предшественники становились между царем и жертвами его гнева,
печаловались за опальных, умаляли кровь. Адриан поднял икону Богородицы, отправился к Петру в Преображенское. Но царь, завидев Патриарха, закричал ему: «К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на свое место. Быть может, я побольше тебя почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь»».

Наступление на самостоятельность Церкви Пётр вел день за днем. Вскоре после смерти матери Пётр перестает участвовать в религиозных процессиях, в которых раньше обязательно принимали участие цари.

Отмена шествия в Неделю Ваий, крестных ходов на Богоявление, в Цветную неделю было воспринято стрельцами как превышение Петром прав царя и послужило основной причиной восстания стрельцов в 1698 году.

Начиная с 1695 года последний Патриарх Адриан уже прекратил «обращения, послания, окружные грамоты к народу, да и не бесполезно ли было это делать, когда властною рукой царя вводилось то, с чем боролся Патриарх: иноземные обычаи, поругание русского платья и русского ношения бороды, насмешка над церковным укладом жизни. Патриарх должен был молчать и стать орудие царя в церковном управлении».

Но вынужденное бездействие и молчание Патриарха было не самое плохое из числа тех унижений, которые Пётр подготовлял Православию.

Страницы ( 2 из 8 ): « Предыдущая1 2 345678Следующая »

Заметки на полях

Витрина

Кни­ги иеро­мо­на­ха Ро­ма­на