col sm md lg xl (...)
Не любите мира, ни яже в мире...
(1 Ин. 2:15)
Ветрово

Архимандрит Савва (Мажуко). Князь Церкви, Ваше Преосвященство и владыка

Но как вернуть епископу отцовство

Россия не раньше победит Америку, чем «Мосфильм» одолеет Голливуд, и после выхода последнего «Терминатора» у русских хорошие шансы. Не то чтобы я кому-то указывал на неприятеля, но уж так устроены люди — им гораздо проще, когда ясно, кто враг, и можно готовиться к схватке, помня о возможной угрозе.

— А у Церкви есть враги? Мы уже определились?

— Неужели это так важно?

— Нет, вы не подумайте! Мы из миролюбивых соображений! Ведь за врагов надо молиться, а мы не знаем имен!

Кто враг Церкви? Это очень хороший вопрос! Чаще других в списки попадают либералы, коммунисты, прогнивший Запад, масоны. Только все это не то! Гонители уходят, приходят новые, а одно древнее зло никогда не покидает церковный горизонт, нависает густой тенью так плотно, что не всякий сразу поймет, где свои, а где чужие.

И имя у этого врага есть. Только помолиться за него не получится, потому что это не человек и не организация, а безликое и всеохватное мироощущение, крайне живучее, потому что удобное, и, похоже, до конца неистребимое.

Смертельный враг Церкви — клерикализм. Только ему одному под силу нанести Церкви такие раны и повреждения, которые заживают не скоро и приносят новые страдания.

«Придем в храм, когда положено»

Что такое клерикализм? Это мировоззренческая позиция, которая предполагает отождествление Церкви с духовным сословием.

Почему клерикализм так живуч и почему он преследует Невесту Христову на протяжении тысячелетий? Потому что клерикализм — это совершенно естественная реакция на религию, а поскольку христианство выдает себя за религию не одну сотню лет, есть большой соблазн и Евангелие подверстать под удобную и естественную систему общественных отношений, которая верит, что религия — удел отдельной касты жрецов, выполняющих определенные функции и отправления.

С такими мыслями бродил я недавно по набережной вдоль гомельского парка, и вдруг меня останавливает гражданин с пакетом солнечных мандаринок:

— Возьмите, батюшка! Ведь у вас там пост!

Пост, получается, у нас, у попов!

А что же, этот добродушный дядечка не православный, не крещеный, в храм не ходит?

Как же! Крещен, и бабушка молиться научила, и покойников поминает! Просто он и сам не понял, что озвучил позицию, которая не вызывает сомнений ни у одного нормального человека: религия — это то, чем батюшки занимаются, а мы, грешные, придем в храм, когда положено, выполним, что скажут, а потом нам что-нибудь выдадут, главное, руку не забыть поцеловать.

Что выдадут? Зачем выдадут? Кем положено? Про такое только масоны спрашивают и обновленцы! Батюшки там разберутся!

Вот мы и разбираемся. И каждую Пасху хотя бы одна дама подойдет с вопросом:

— Батюшка! А когда в церкви артроз выдают?

— Зачем вам артроз? Берите артрит!

— Нет, мне артроз! Сказали, очень помогает! Надо, чтоб дома был!

И несут домой целые пакеты ни в чем неповинного артоса, чтобы через год ломать голову: в землю закопать, в реку бросить или сжечь эту великую святыню?

Отсюда и нехорошее слово «миряне» — не выношу его, не принимаю! Это не просто слово, это своего рода «символ веры», вероисповедальная концепция, которая раскрывается в книжках под общим названием «Как спастись в миру?» — то есть, если ты не принадлежишь к одному из духовных сословий, ты уже не дитя Божие, а человек, внешний Церкви. И не подумайте, что духовенство, говоря «Церковь», имеет в виду церковную организацию, нет, сама церковная организация и есть в глазах клерикалов Тело Христово.

Только клерикалами я называю не священников, а всякого человека, даже неверующего, который сознательно или бессознательно отождествляет Церковь с духовным сословием, остальных относя к категории мирян, «собирающих крошки с трапезы господ».

И не обижайтесь, пожалуйста, потому что это не может звучать оскорбительно для человека, которого вполне устраивает такое положение дел: и духовенству хорошо, и мирянам не обидно — ведь все за нас делают! И когда говорят о том, что миряне участвуют в богослужении, мне видится посетитель филармонии, внимательно слушающий скрипичный концерт, только никому и в голову не придет сказать, что слушатель участвует в концерте.

Схимницы и феодалы

В девяностые годы как о великом достижении говорили о том, что единственным сословием, уцелевшим в годы советской власти, является духовенство. К сожалению, это факт.

Почему я об этом сожалею? Потому что сословность — величайшее зло в жизни Церкви. Но это не вся правда. В годы советской власти выжило не одно духовное сословие, а как минимум три: епископы, священники и монахи.

Сейчас мы живем в бесклассовом обществе, и это очень хорошо. В свое время введение сословий было настоящей революцией, которая облегчила жизнь многим, но впоследствии этот принцип общественных отношений превратился в ненужный груз, который мешал развитию, и от него отказались, где смогли.

Однако для человека, находящегося внутри церковной организации, время словно остановилось, а может быть, даже пошло вспять. Такое чувство, что кто-то довольно неряшливо выпилил кусок феодального мира и внедрил в современность.

Если ты десятилетиями живешь внутри церковного сообщества, это не так бросается в глаза, но вот приходят свежие люди и хватаются за голову:

— «Вашего Преосвященства смиренный послушник»? Это вы так письма подписываете?

— А как вам обращение: «Припадая к стопам Вашего Преосвященства…»?

Архиереи всегда были отдельным социальным классом, и эта отделенность сохраняется до сих пор вместе с сословными привилегиями. В этом тоже нет ничего оригинального.

В англиканском обществе епископы до сих пор являются «духовными лордами» — Lords Spiritual — их не спутаешь с простым духовенством. Православный епископат тоже лорды, то есть «владыки», что и зафиксировано в речи.

Обращение «владыка» — русский эквивалент греческого слова, которое указывало на особый статус его носителя в феодальной иерархии. Если снова вспомнить англичан, то наше «владыка» — это английское «сэр», причем в Британии так обращаются только к носителям дворянского титула, и мы неоднократно слышим в новостях, как королева время от времени возводит в рыцарское достоинство того или иного деятеля шоу-бизнеса и скандальный музыкант, протестующий против социальной несправедливости, внезапно сам становится «сэром».

У нас есть традиция и навык всем церковным обычаям давать духовное толкование задним числом. Например, старинные прихожане не уйдут из храма, пока не поцелуют крест. Бывает, в обморок падают от длинной службы, но домой не идут, потому что сказано: если крест после службы не поцеловал, считай, что и на литургии не был!

То есть отстоять литургию, но не причаститься — это нормально, но не дай Бог без креста из церкви уйти — «грэх тяжки, неотпущоны!»

Недавно одна схимница наставляла меня, что целование креста — это такая крепкая защита, что сама служба только ради этого и совершается. Разубеждать бесполезно. Но внимательные люди понимают, что дело вовсе и не в кресте и не в мистической защите, а в элементарной вежливости: прихожане на самом деле не к кресту подходят, а к священнику — поблагодарить за служение и попрощаться. Но со временем первоначальный смысл был забыт, а потом не очень удачно додуман новый. И на место вежливости пришла магия.

Нечто похожее произошло с духовным сословием. В эпоху Константина Великого христианство легализовалось, то есть заняло свое легальное место в раннесредневековом обществе, а это общество имело свою понятную структуру, унаследованную от Римской империи, и совершенно естественно христианское духовенство поместилось в вакантную нишу жреческого сословия со своими правами и привилегиями.

Время от Миланского эдикта до революции 1917 года принято называть эпохой Константина, или эпохой государственного христианства. А ведь это время Вселенских соборов, появления монашества и многих других прекрасных вещей, вместе с которыми мы бережливо сохраняем до сих пор и то, что по своей природе и вовсе чуждо Евангелию, являясь не более чем рудиментом феодальных отношений.

Синдром Навуходоносора

Когда я был иподиаконом, меня всегда удивляло, почему епископ никогда не входит в алтарь с жезлом. Вот мы его встречаем перед литургией, одеваем его в огромную неудобную мантию, вручаем жезл, и владыка идет к иконостасу, слушая входные молитвы, потом благословляет народ, отдает жезл и снимает мантию. И на каждом месте его остановки должен обязательно лежать орлец — кругленький коврик с изображением орла.

Рождался вопрос: неужели, чтобы прослушать эти короткие молитвы, нужно непременно все это на себя надевать, чтобы через минуту снова снять? И почему он не может просто стоять на ковре без всяких дополнительных ковриков? Ноги мерзнут?

А потом я узнал, что жезл и мантия, как и титул «владыка» — это знаки, необходимые и понятные внутри феодального общества. Архиерейский жезл и мантия — элементы одежды высшего сословия, императорских чиновников высокого уровня, причем это именно светские элементы, как, например, судейские мантии или парики у английских адвокатов. В качестве символов статуса на феодальной лестнице эти знаки вручались вассалу сюзереном, то есть епископу императором, а когда Константинополь пал, эти знаки отличия греческие епископы получали из рук султана. Вот почему епископ никогда не заносит в алтарь жезл, этот светский атрибут. Если искать эквивалент в современной знаковой системе, то на ум приходят знаменитые «мигалки» — тоже знак статуса и сословных привилегий.

Такого же происхождения и другие сакральные предметы архиерейского обихода: митра, саккос, поручи и палица — ромбовидный кусок ткани, который носили светские чины под саблей или мечом, чтобы не бил по ногам. «Духовные лорды» холодным оружием не пользовались, но подчеркнуть статусность тоже было необходимо. Митра и саккос — из гардероба императора, высочайше пожалованные, словно шуба с царского плеча.

Правда, об этом даже в семинарии не рассказывают, чтобы не шокировать впечатлительных юношей. Вместо исторического обзора дают псевдо-духовное толкование: митра — терновый венец Спасителя, мантия с «источниками» — апостольское служение епископа, орлец — «обновится яко орля юность твоя», палица — «меч духовный», дикирий и трикирий — догмат о Троице и учение о двух природах, и так далее. А ведь эти трикирии и дикирии с каждением на тропарях – элемент богослужения в присутствии императора, сложившийся еще в языческом Риме.

— Но, если мы откажемся от всего этого, что останется?

— Я ведь и не призываю отказаться, просто надо быть честным. Кроме того, священнические ризы, действительно, могут быть очень красивыми, а я никогда не пойду против красоты, просто есть вещи куда важнее.

Дело в том, что феодальное общество никогда не было полностью светским. Права и привилегии всегда имели религиозное обоснование. И у меня есть подозрение, что характер взаимоотношений внутри духовных сословий зиждется не на Евангелии, а на феодальных правах, которые не только отравляют церковный быт, но и проникли в сложную ткань канонического права.

Отец Сергий Булгаков часто сокрушался, что наши архиерейские литургии на самом деле давно выродились в архиереепоклонство: многократное повторение имен и титулов «господина нашего», поклоны в сторону епископа всякий раз, как поминается его имя, бесконечное переодевание омофоров и митр, подкидывание орлецов, частое пение «исполла эти дэспота» — как не возомнить себя деспотом, когда всю литургию тебе только об этом и поют?

Нет, я не против митр и мантий, просто, мне кажется, мы слишком серьезно воспринимаем все эти наши «шубейки» и «шапейки»!

Всю свою церковную юность я постоянно слышал: «Архиерей — князь Церкви!» Приводились веские доводы, вспоминались чудесные откровения про силу архиерейского благословения и особенно проклятия.

Но я смотрел на епископов и видел часто растерянных и очень одиноких людей. Потому что сословные рамки не позволяют тебе дружить с подчиненными, ты для них «владыченька», а дружба с равными, то есть между епископами, дело не только сомнительное, но и опасное. Вот и задыхается от одиночества человек среди хора льстецов и ненавистников.

Хотя некоторые и вправду начинают верить в свое божественное происхождение и довольно быстро подхватывают «синдром Навуходоносора». Помните библейского царя, которому приснился страшный сон? Позвал наутро мудрецов и толкователей с требованием разъяснить видение, но вот беда — не запомнил, что снилось! Когда тебя постоянно называют «владыкой», целуют руки, поют исполлу и величают «господином», не удивительно, что со временем и сам начнешь верить в свою исключительность, что Церковь — это и есть ты — человек особенный, предызбранный и всемогущий.

И, кажется, так оно и есть, вот и учебники церковной истории — там все больше про епископов да патриархов. Только вот обычно затрудняются ответить на простой вопрос: как звали митрополита, в епархии которого подвизался старец Амвросий Оптинский, имя какого владыки поминали на литургии в Саровской пустыни, когда там жил старец Серафим?

Видимо, не все в церковной жизни сводится к владыкам, и лучшие из них это прекрасно понимают, потому что кроме феодальных взаимоотношений могут быть и просто человеческие, христианские, евангельские, и для обоснования прав архиерея не обязательно вспоминать уложения и обычаи приснопамятной Византии, достаточно человеческого такта, взаимной деликатности и вежливости.

Служение нежности

У Гаврилы Романовича Державина есть вдохновенная поэма, которую люблю перечитывать Великим постом. Называется «Евгению. Жизнь Званская». Читается как пособие по воспитанию правильного досуга, считай, духовное упражнение:

Я озреваю стол — и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором.
Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь-икра, и с голубым пером
Там щука пестрая: прекрасны!

Гаврила Романович подробно описывает свои досуги в любимом имении Званки. Стихи посвящены другу. Звали друга Евгений, точнее: Его Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший Евгений (Болховитинов), митрополит Киевский и Галицкий.

Конечно, в 1807 году, когда писалась «Жизнь Званская», Евгений был всего лишь епископом Старорусским и часто навещал своего друга-поэта. Как развлекались? Обеды, прогулки, стрельба из пушек и умилительное слушанье тихогрома — так в те времена называли фортепиано.

Но обратите внимание: его друг-мирянин обращается к нему не «Ваше Высокопреосвященство», даже не «владыка», а просто — Евгений. Оскорбляла ли епископа такая фамильярность? Не думаю. Митрополит Евгений (Болховитинов) — один из самых известных церковных историков и археологов, великий ученый и просветитель. Правда, еще одна важная черта: Державин был аристократом, то есть в классовом отношении — ровня для епископа, тоже «сэр».

И я это подчеркиваю не для того, чтобы возбудить классовую вражду, а чтобы показать, что такой стиль общения — дружеский, ровный, без раболепства — вполне возможен и допустим, особенно в обществе, где больше нет сословий.

Меня могут обвинить в том, что я дерзко нападаю на епископат, и мне будет сложно защищаться, потому что за столетия феодальные привычки и канонические нормы так тесно переплелись, что требуется серьезное богословское усилие и публицистическая честность, чтобы разобраться в этих хитросплетениях, порождающих самые дикие нравы и самодурство, уродливые вдвойне, поскольку им находится религиозное обоснование. Единственное, чего я ищу, это перейти от феодальных претензий к евангельским основаниям.

У епископа есть власть и есть права, они священны. Для меня образец епископского служения — апостол Павел, который о своих правах писал так:

Не ищем славы человеческой ни от вас, ни от других. Мы могли явиться с важностью, как Апостолы Христовы; но были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится с детьми своими (1 Сол. 2:6-7).

Подумайте о том, какой образ выбрал апостол: не чиновник государев, не владетельный епископ с ревниво оберегаемыми феодальными привилегиями, а нежная кормилица, даже не отец или мать, — нянечка.

Само слово «епископ» придумали не христиане. Так в античной Греции называли человека, заведовавшего распределением хлеба в колониях. У ранних христиан епископ — возглавитель Евхаристии, домоправитель, но не хозяин, и уж тем более не барин или господин. Он тот, кто распределяет Хлеб, кто помогает обычным, рассеянным по городам и весям людям становиться Церковью, единиться в Тело Христово. Поэтому известную притчу из Евангелия я всегда относил к епископам:

Тогда сказал Ему Петр: Господи! к нам ли притчу сию говоришь, или ко всем? Господь же сказал: кто верный и благоразумный домоправитель, которого господин поставил над слугами своими — раздавать им в свое время меру хлеба? Блажен раб тот, которого господин его, придя, найдет поступающим так. Истинно говорю вам, что над всем имением своим поставит его. Если же раб тот скажет в сердце своем: «не скоро придет господин мой», и начнет бить слуг и служанок, есть и пить и напиваться, то придет господин раба того в день, в который он не ожидает, и в час, в который не думает, и рассечет его, и подвергнет его одной участи с неверными. Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много. А который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12:41-48).

У епископа, действительно, тяжелая работа. Но эту евангельскую притчу надо внимательно читать и священникам, потому что у себя в храме каждый из нас тоже распределитель хлеба, но не барин, не владыка, а отец, батюшка, человек, служение которого, как и сказал апостол Павел, — служение нежности.

Когда моего друга возвели в епископский сан, я очень радовался, потому что это человек, максимально подходящий для такого трудного служения. Однако на следующий день мне вдруг стало грустно, оттого что я больше не могу обращаться к нему «отец», только «владыка». Наше детски-трогательное и неформальное «отец», «батюшка» оказалось под запретом. Вот тогда я понял, что христианское возрождение начнется не раньше того момента, когда мы вернем епископам отцовство.

Архимандрит Савва (Мажуко)
«Православие и мир»
18 марта 2020

Заметки на полях

  • МО

    О чём поёт сладкоголосая церковная Сирена? Старую песню о свободе, равенстве и братстве на церковный лад.

    Архим. Савва: Сейчас мы живем в бесклассовом обществе, и это очень хорошо. В свое время введение сословий было настоящей революцией, которая облегчила жизнь многим, но впоследствии этот принцип общественных отношений превратился в ненужный груз, который мешал развитию (РАЗВИТИЮ ЧЕГО? – Г.С.), и от него отказались, где смогли. Однако для человека, находящегося внутри церковной организации, время словно остановилось, а может быть, даже пошло вспять. Такое чувство, что кто-то довольно неряшливо выпилил кусок феодального мира и внедрил в современность.

    Такое впечатление, что теорию Карла Маркса перенесли на церковную почву. Производительные силы и производственные отношения. Последние устаревают и мешают росту первых, поэтому надо время от времени их обновлять. Что же производится в церкви, чтобы производственные отношения мешали этому производству? Ну, конечно, любовь. Надо реформировать и модернизировать эти отношения, тогда производство любви будет усиленнее развиваться дальше.

    Архим. Савва: Вот тогда я понял, что христианское возрождение начнется не раньше того момента, когда мы вернем епископам отцовство.

    Занятный народ эти марксисты. Хлебом не корми, дай что-нибудь обновить. Возрождение, Реформация, Просвещение и далее со всеми остановками. Как будто отец архимандрит не в курсе этой последовательности.

Уважаемые читатели, прежде чем оставить отзыв под любым материалом на сайте «Ветрово», обратите внимание на эпиграф на главной странице. Не нужно вопреки словам евангелиста Иоанна склонять других читателей к дружбе с мiром, которая есть вражда на Бога. Мы боремся с грехом и без­нрав­ствен­ностью, с тем, что ведёт к погибели души. Если для кого-то безобразие и безнравственность стали нормой, то он ошибся дверью.

О слово!

Новая книга иеромонаха Романа